Когда отцветает камелия - Александра Альва

пережитого напряжения. Хотелось просто оказаться дома, очнуться в своей постели и понять, что это был всего лишь кошмар, галлюцинация, что угодно, лишь бы мама не пострадала в реальности.

Но мысли тут же испарились, стоило Эри услышать звонкий стук каблуков по кафелю, – из палаты вышла молодая женщина в белом халате и направилась прямо к ней.

– Цубаки Эри? Вы родственница? – спросила она, сверяясь с записями на экране планшета, который держала прямо перед глазами, будто плохо видела.

– Да, это я! Вы узнали, что с моей мамой?

– Состояние госпожи Цубаки стабильное, но она находится в глубокой коме, причины которой мы пока не смогли определить. Раз вы сказали, что нашли её лежащей на полу, возможно, она потеряла сознание от сильного удара, но пока мы не нашли никаких признаков черепно-мозговой травмы. На данный момент необходимо продолжить тщательное обследование.

Казалось, что каждое слово подталкивало к пропасти, разрушало хрупкую стену выдержки, которую Эри выстроила с таким трудом, пока сидела в белоснежном коридоре госпиталя. Она могла с уверенностью сказать, что уже слышала, как по этой самой стене пошли трещины…

– Когда она очнётся? – Вопрос звучал бессмысленно, но Эри просто не могла его не задать.

– Прошу прощения, но боюсь, даже лучший врач вам не скажет, когда это произойдёт: возможно, уже завтра, а может, через месяц. Некоторые пациенты не просыпаются неделями, а некоторые годами, но, пожалуйста, не отчаивайтесь, надежда ещё есть!

Эри на мгновение потеряла опору, и в голову успела прийти мысль: если она сейчас упадёт и тоже угодит в больницу, то кто тогда будет оплачивать счета за лечение мамы? Это помогло удержаться на ногах и прийти в себя: она должна быть сильной, хотя бы ради единственного родного человека.

– Тогда сделайте всё возможное, чтобы выяснить причины комы, – сказала Эри, поймав сочувствующий взгляд врача.

– Непременно.

* * *

В палате горела всего лишь одна настольная лампа, и желтоватый свет, растекающийся вокруг кровати и падающий на лицо мамы, делал её похожей на восковую куклу, отчего Эри стало не по себе. Она присела рядом на жёсткий деревянный стул, выкрашенный в тот же ненавистный белый цвет, как и все стены в этом здании, и дотронулась до руки матери, лежащей поверх одеяла.

– Мам, что происходит? Скажи, что мне теперь делать?

В ответ звучал лишь тихий писк и жужжание медицинских приборов, которые оповещали о том, что сердце пациента всё ещё бьётся. Эри аккуратно переложила руку госпожи Цубаки на кровать и приоткрыла сначала одеяло, а за ним и больничную рубашку, обнажая кожу на животе. След от двух печатей – внизу тёмный, как сажа в зимнем очаге, а на нём яркий киноварный, который поставила сама художница, – никуда не делся.

Сейчас Эри не видела тёмную нить, вырывающуюся из груди матери, но знала, что всё это правда – невероятная, абсурдная, страшная, и всё же отрицать её было бессмысленно.

– Почему мы? Почему это должно происходить именно с нами? – прошептала она, присаживаясь на колени около кровати и укладывая голову на одеяло, рядом с рукой мамы.

Кто-то аккуратно, почти невесомо коснулся плеч, укрывая Эри тёплым пледом. Она не спала, но то и дело проваливалась в забытьё, где её преследовали тяжёлые мысли и видения о ёкаях самого омерзительного вида. Сразу открыть глаза оказалось непосильной задачей, и Эри ещё немного полежала, вслушиваясь в тихий разговор в коридоре:

– Есть ли какие-то шансы? – Голос точно принадлежал Хару, но сейчас звучал совсем не так, как раньше: в нём слышалась твёрдость и собранность.

– Я уже говорила, что мы пока не можем дать никаких гарантий. Лечащий врач госпожи Цубаки будет наблюдать за пациенткой в течение недели, но стоит подготовиться к тому, что она не очнётся в ближайшее время. Честно признаться, это уже не первый подобный случай.

– Прошу вас сделать всё возможное. Деньги не проблема!

– Господин, никакие деньги не помогут пробудить погружённое в глубокую кому сознание, поэтому нам остаётся только терпеливо ждать.

Послышались удаляющиеся шаги и протяжный выдох Хару. Эри не нужно было даже поворачиваться, чтобы представить, как её друг снял очки и потёр переносицу, – он всегда так делал, когда сильно уставал.

– Ты проснулась?

Харука, вероятно, заметил, что она пошевелилась, и тут же зашёл обратно в палату.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке! – Она улыбнулась через силу. Взгляд невольно упал на кровать, где всё так же умиротворённо спала мама, и тяжесть на душе стала такой невыносимой, что Эри отвернулась и принялась рассеянно расчёсывать пальцами спутанные волосы. – Когда ты пришёл и как вообще обо всём узнал?

– Это сейчас так важно? Заглянуть на твою улицу мне подсказал один странный прохожий, а дальше соседи направили сюда.

– Странный прохожий…

В голове возник образ господина Призрака, но разве хозяин святилища мог знать Харуку? Да и зачем ему заниматься подобными вещами?

– Эри-тян, посмотри на меня!

Молодой мужчина в очках опустился перед художницей на корточки и взял её руки в свои, сжимая ладони чуть сильнее, чем было нужно, отчего Эри поморщилась.

– Мы найдём выход. У родителей есть знакомый врач из госпиталя Кэйо46, и мы ему завтра же позвоним. Всё будет в порядке. Ты не одна!

– Спасибо, Хару-кун! – Она вновь попробовала улыбнуться, но заметила, как слёзы капля за каплей начали падать на руки друга, накрывающие её собственные ладони. – Прости, я не хотела плакать.

– Ничего, Эри.

Он присел на край кровати и обнял её. Эри уткнулась лицом в неудобное, угловатое плечо и зарыдала, позволяя усталости, страху, злости – всему вырваться наружу. Серая ткань дорогого кимоно, которое носил Хару, тут же пропиталась слезами, но она больше не думала ни о чём: в голове стало необычайно пусто, и только громкие всхлипывания вырывались из её груди.

– Всё хорошо, всё будет хорошо, – говорил Харука и мягко похлопывал ладонью по спине Эри. – Ты хорошо держалась, но теперь отпусти всё и просто поплачь.

И она отпустила.

* * *

Ароматный пар поднимался от тарелки с рамэном, и Эри с наслаждением вдохнула тёплый воздух, предвкушая вкусный поздний ужин. Напротив неё сидел Хару и уже принимался за длинную лапшу – стёкла его очков запотели, но он, кажется, не обращал на это никакого внимания и просто продолжал есть с блаженным видом.

Эри улыбнулась. Сейчас мир ощущался не таким безнадёжным, как полчаса назад, когда она могла только глотать слёзы и крепко держаться за единственное, что у неё осталось, – руку своего лучшего друга. Художница не любила показывать слабость и уж тем более плакать при других и