Луноликой матери девы - Ирина Богатырева

— А почему же тогда… — хотел он продолжить, но его прервала Антула:

— Шеш, Ануй! Хватит! — и все замолчали. — В моем доме и так достаточно бед, чтоб еще осмеивать камов, — сказала она, поднялась с места и подошла к Очи, протянув ей на ладони золу из очага. — Легок ли ветер, гостья? — сказала мягко. — Грейся у моего огня.

Очи подняла глаза, посмотрела на золу на ладони, метнула на меня быстрый взгляд — так ли она поняла? Я кивнула, и тогда она коснулась пальцем золы и поднесла к кончику носа.

— Доброго огня тебе, — ответила. И вдруг, глянув быстро в глаза Антулы, тихо добавила: — Скоро перестанут скрытничать духи.

Как молния попала в Антулу — такое лицо у нее стало. Все притихли: никто не знал, что история вдовы известна Очи. И я смотрела на нее, не понимая, отчего она так сказала. Не заметила я, чтоб она советовалась с духами.

Придя же в себя, Антула за руку, как дорогого гостя, провела Очи к очагу и усадила на лучшее место. Поставила блюдо с лепешками, хмельного молока налила, смолку дала, чтобы жевать. Очи уверенней стала смотреть, а все притихли, не зная, что теперь говорить или делать. Молчал даже Ануй.

Тут, когда уже тяготить всех стало молчание, открылась дверь и вошел статный воин.

— Легок ли ветер? — сказал он громко. — Так тихо у вас, будто нет в доме гостей. — И, приветствовав очаг, сел. — Я встретил Бортая, — обратился он к Санталаю. — Он сказал, что ты повел к Антуле чудных гостей. Вот и пришел посмотреть, какие они, Луноликой матери девы. А лесных дев вообще не приходилось встречать. Зверей, птиц, духов видел, а девы в лесу не попадались. Уж если б попались, я бы не пропустил!

Все засмеялись шутке и оживились. Санталай стал представлять нас с Очи, но я уже узнала этого воина: это был Талай, вождь линии всадников, он не раз приходил к отцу, и я встречала его в доме. Но в те дни, когда была ребенком, я будто и не замечала его, не выделяла среди других просителей у отца. Теперь же, как он вошел, мои глаза приковало к нему, и я словно увидела его заново. У него было сухое лицо, темное от солнца, буро-рыжие волосы в длинной косе и карие глаза, они смотрели спокойно и с интересом, но на дне их играла улыбка. Держался он очень прямо, не как конник, сутками не покидающий седла. Согревшись, он скинул шубу с одного плеча, и стали видны рисунки, которыми он был отмечен: конь на лопатке скакал, вздымая копытами в небо. Когда он опустил на меня глаза, приветствуя, я не смогла удержаться и потупилась, как обычная дева, внутреннее порицая себя: он показался мне очень красивым в тот момент.

— Ты меня не видел, а я тебя знаю, — сказала тут Очи, отвечая Талаю.

— Неужто? Чем же привлек я лесную деву? — улыбнулся он.

— Тем, что песни громко поешь, как по лесу едешь, — отвечала она, и все засмеялись, как веселой шутке.

Талай улыбнулся.

— Да, правда, как станет легко на душе, так пою. Но не думал, что громко. Ты что же, с дерева за мной, как рысь, следила?

— Те, за тобой не надо следить! И так слышно, когда ты в тайгу едешь. Добрый ты охотник: заранее о себе предупреждаешь зверье!

Все снова смеялись, и Талай усмехнулся, глядя в огонь.

— Ему не охотника долю достали духи, — вставил слово Ануй. — Он у нас конеправ. Он, верно, и в лес для того ходит, чтобы зверей лечить. Правда, Талай? Часто тебе оленей править приходилось?

— А, помню! — сказала Очи. — Ты посвящался четыре года назад. Камка тогда сказала, что для всего люда ты дар от духов, таким лекарем станешь.

— Сколько сладких слов о себе слышу, — сказал Талай, не поднимая глаз. — Как бы плохо от того мне не стало. Я же вот слышал, что Луноликой матери девы — сильные воины, — сказал вдруг, посмотрев на нас в упор. — Слышать слышал, а видеть не приходилось. Правда это, что нельзя вас в бою победить?

— Те, Талай, ты будто не знаешь: все девы — непобедимы, пока замуж не выйдут, только каждой хочется, чтобы кто-то из парней ее побыстрей победил, — сказала какая-то, и все опять рассмеялись.

— Нет, — протянул растяпа-охотник, о котором говорил Ануй. — Луноликой матери девы другие: у воинов сила в поясе, а девы как для мужа пояс снимут, так силу теряют. Только у дев-воинов от безбрачия пояс с ними срастается. Оттого такие злобные они, говорят!

Парни и девушки снова принялись хохотать. Меня смутили эти шутки, не знала, что им ответить. Санталай заметил, что не по нраву мне такой разговор, и сказал:

— Я видел сегодня, как Ал-Аштара убила зайца одной стрелой, когда он был на другом конце поля.

Но людей уже трудно было остановить.

— А что же она его так далеко упустила? — крикнул кто-то, и все опять хохотали.

Тогда я сказала в сердцах:

— Вижу, что у вас нет добрых слов для новых людей. Что ж, мы готовы себя показать. Выходите, кто желает бороться с Луноликой матери девой!

И все сразу притихли. Я смотрела на них гневно, но и парни, и девушки, — все отводили глаза. Потом кто-то проговорил несмело:

— Не гневайся, царевна. Мы верим в вашу силу, мы просто шутим. Чем еще, как не шуткой, зимний вечер полнить?

— Нет гнева во мне, — отвечала я спокойней. — Но раз сомневаются люди, можно им доказать.

— Не то сейчас время, чтобы устраивать скачки, — сказал Талай. — Но я хочу увидеть тебя на коне и состязаться с тобой. Вызываю тебя на скачки в праздник весны. — И с улыбкой посмотрел мне в глаза.

Я смутилась. Я знала, что Талай был лучшим всадником, в скачках приходил всегда первым, а если не скакал сам, мог точно сказать, какая лошадь победит. О нем говорили, что дух лошади вместе с ним родился. Я же никогда не была легка на коне, никогда не чуяла тягу к скачкам. Я смутилась и отвечала тихо:

— У меня еще нет своего коня.

— Я помогу тебе выбрать, — ответил Талай. — И помогу приучить его к седлу. Есть время до праздника.

Люди зашумели, недоумевая от таких слов, я тоже удивилась, но согласилась. Он тут же протянул мне руку, и мне оставалось только ударить по ней своей рукою. Будто бы что-то вспыхнуло во мне в этот момент. Маленькой и худою показалась мне собственная рука. Поймала я себя на мысли, как хорошо, что не придется мне бороться с таким сильным воином. Но тут же устыдила себя: дева-воин может победить любого врага, даже сильнейшего, так учила нас Камка.

— Далеко отложил ты состязанье, Талай, — послышался тут чей-то голос. Из угла поднимался парень, до сих пор сидевший молча. Он казался старше всех, кто здесь собрался, его голос был сильным, но говорил как бы с ленцой. — Праздник весны еще очень нескоро. А девы уже сейчас хотят, чтобы их испытали.

Ничего дурного он не сказал, но чувство от его слов было, как от непристойных. Раздались приглушенные смешки, но все тут же притихли. Он вышел к очагу, переступая через ноги сидящих. В его глазах мне показалось что-то неприятное, скользкое, как только что пойманная рыба.

— Не будем откладывать. Кто из вас будет со мною бороться? — спросил он и скинул шубу со второго плеча.

Он был сильным воином, с широкой грудью и большими руками. От кисти до локтя на его правой руке был нарисован волк, терзающий горного барана. При этом орел отнимал добычу у волка. Такой рисунок показался мне странным: в самом его хозяине был, верно, раздрай. На груди его белели шрамы от медвежьих когтей. Шапку он уже снял, но по шубе, сшитой из шкурок соболя, отороченной бурыми лапками лис, я догадалась, что он охотник: только они такие шубы могут носить, так как много пушнины бьют. Волосы у него были гнедые, как у коня, собраны в тугую косу, а на лбу выбриты — тоже знак охотника. Глаза были маленькие и острые, как у куницы, и что-то в них меня оттолкнуло. Мне не хотелось биться с ним, но сама вызвалась. Только не успела я подняться, как вскочила на ноги Очи и твердо сказала:

— Я буду, — а после кинула на меня насмешливый взгляд, как, бывало, на круче, когда побеждала в борьбе: сиди, мол, царевна, на своем месте.

— На снегу будем бороться или здесь? — спросила она.

— Идем на снег, — ответил охотник. — Мы Антуле дом сломаем. Пожалей бедную вдову.

Я глянула на нее в этот момент — она поднялась с места и выглядела испуганной. Позже я узнала, что охотник (его звали Зонар) был в те дни самым частым гостем у Антулы, так что поговаривали уже, что он заменяет ей мужа.

Вышли к коновязи, кинули на снег кусок грубого войлока, вынесли жировые светильники и горящие палки. Противники встали, а мы их окружили. Одна Антула осталась в проеме двери, зябко кутаясь в шубу, и смотрела издали.

Лишь скинул охотник оружие и спокойно, с самоуверенной насмешкой во всей расслабленной позе, встал напротив Очи, как она, не издав ни единого звука, наскочила на него. Не все даже успели это заметить. Но охотник заметил, в последний момент присел, и удар пришелся вскользь по плечу. Тут же хотел он Очи перехватить под коленку, но она будто от него самого оттолкнулась и прыгнула, как научилась у Камки: словно взлетела, даже будто замерла на миг в воздухе. Все ахнули, а она уже приземлилась сзади охотника. Он тут же развернулся и шагнул к ней.