Варфоломеевская ночь - Понсон дю Террайль

— Хорошо! — сказал Гектор и отправился в путь. Гектор хорошо знал Маликана, бывшего очень популярным кабатчиком в местности поблизости от луврского дворца, но Маликан не знал Гектора и при входе весьма равнодушно посмотрел на него: несчастный Маликан ломал себе голову, как предупредить Миетту о постигшем Ноэ несчастье, и все постороннее для него не существовало.

Однако как же изменилось его лицо, когда гасконец, подойдя к нему, сказал по-беарнски: — Знакомо ли вам это кольцо? — О, конечно, — ответил Маликан, — мой бедный племянник… — Я его друг! — Уж не принимали ли вы участия… — Меня зовут Гектор.

— Теперь я все знаю! Но при каких обстоятельствах попало к вам это кольцо? — Ноэ только что дал мне его. — Как только что?

— Я забыл сказать вам, что ему удалось бежать. Вот он и посылает меня к вам.

— Он хочет укрыться у меня? Да ведь первым делом кинутся искать его у меня в доме! Гектор успокоил Маликана и рассказал ему, в чем дело.

— Но у меня немыслимо спрятать золото, — сказал тогда кабатчик. — Подумайте сами: королевские стражники могуч прийти ко мне, чтобы искать Ноэ, и найдут спрятанное золото. — Вы правы. Но как же быть тогда?

— Скажите Ноэ, чтобы он отправился в Шайльо. Он поймет, что я имею в виду.

— Хорошо, я скажу. Теперь вот еще что: не знаете ли вы, удалось ли нашему королю благополучно добраться домой?

— Да, он в Лувре. Он вернулся туда в обществе Пибрака, которому известно все.

С помощью Маликана Гектор переоделся и стал совершенно неузнаваемым. Прихватив еще перемену платья для Ноэ, он отправился с мулом к дому Лашенея. Здесь он и Ноэ нагрузили кожаными мешками с золотом корзины, подвешенные по бокам мула, и отправились в Шайльо, где как, быть может, помнит читатель, жила тетка Вильгельма Верконсина, преданного слуги Сарры Лорьо.

XVII

Итак, ответ Лагира произвел очень благоприятное впечатление на короля, который сказал ему:

— Хорошо, я готов верить, что вы убили этого человека в честном бою. Но что вы ответите мне, если я спрошу вас, зачем вы вздумали похищать королеву-мать? — Государь, я гугенот!

Лагир лгал: он был католиком, но для удачного проведения намеченного им плана защиты Генриха Наваррского так было гораздо удобнее.

— А, так вы гугенот! — сказал король. — Хорошо, но что же из этого?

— В наших глазах, государь, в глазах этой несчастной, но честной и преданной вашему величеству кучки людей самым ожесточенным врагом является сначала его высочество герцог Гиз, а… потом… Лагир запнулся. — Говорите, не бойтесь! — А потом: королева-мать. — И вы осмелились поднять на нее руку? — Да, государь. — Чего вы хотели достигнуть этим?

— Мы хотели ценой свободы ее величества купить себе безопасность и спокойствие.

— Значит, вы признаетесь в этом государственном преступлении?

— С нашей точки зрения, это не преступление, государь, а законная самозащита.

— У вас было трое товарищей, — продолжал король. — Назовите мне их имена! — Нет, ваше величество, этого я не сделаю даже под пыткой. — Берегитесь! — крикнул король, гневно топая ногой.

— Государь, — гордо ответил Лагир, — мое тело принадлежит людям, моя жизнь — королю, моя душа — Богу. Король может приговорить меня к смерти, люди могут исполнить этот приговор но лишь Бог может избавить меня от данной клятвы. — А, значит, вы поклялись молчать? — Да, государь.

— И не выдадите сообщников, даже если я обещаю помиловать вас? — Я не прошу помиловать, государь.

— Это будет бесцельная жертва, друг мой, потому что графа де Ноэ все равно найдут, и тогда все и помимо вас объяснится.

— Граф де Ноэ? — с видом крайнего изумления повторил Лагир. — При чем же здесь граф де Ноэ? Он меня едва ли и в лицо-то знает, так как я сам видел его только мельком несколько раз.

— Как? — крикнул герцог Гиз, пораженный этой спокойной наглостью. — Вы будете уверять, что незнакомы с графом де Ноэ, когда он был взят в плен вместе с вами и сидел в этой самой камере?

— Я ровно ничего не понимаю, ваше высочество, — ответил Лагир, пожимая плечами. — Моим товарищем по несчастью оказался человек, которого при французском дворе ровно никто не знает. Скажу больше, даже я сам не знаю, кто он, так как этот гасконец был мне представлен под именем «товарища Гонтрана». Но этот Гонтран был до того чужим в Париже, что не мог никак разобраться в улицах и вечно путался.

Король повернулся к остолбеневшему Генриху Гизу и строго спросил: — Что же все это значит, герцог?

— Но, государь, — воскликнул тот, — уверяю вас, что человек, убежавший ночью из этой тюрьмы, был граф Амори де Ноэ, интимнейший друг наваррского короля.

— А, теперь я все понимаю! — сказал Лагир, хлопая себя по лбу. — Что вы хотите сказать? — обернулся к нему король.

— Да видите ли, ваше величество, правда, я с товарищами осмелился устроить заговор против королевы-матери, ну, а его высочество герцог Гиз кует заговоры не только против вашего величества, но также и против наваррского короля. Король с увеличивающимся гневом топнул ногой и крикнул: — Да говорите же толком, черт возьми!

— Тут явный заговор, государь, — продолжал Лагир. — Этот заговор направлен против наваррского короля, и его участниками являются герцог Гиз, ее величество королева и Рене Флорентинец. Теперь я понимаю, почему моего товарища выпустили на свободу: герцогу стало удобно утверждать, что граф де Ноэ участвовал в похищении ее величества, ну, а раз участвовал «интимнейший друг наваррского короля», как выразился господин герцог, значит, участвовал и сам король… Я даже начинаю думать, уж не был ли «товарищ Гонтран» подослан герцогом Гизом.

Обстоятельства сложились так странно, что объяснения Лагира получили необыкновенную логичность. К тому же гасконец говорил совершенно спокойно и смотрел прямо в глаза королю и герцогу.

Король Карл опять обратился к Гизу и снова строго спросил:

— Так что же значит все это, герцог? Гизом овладел приступ страшного гнева. Он схватился за шпагу и с силой крикнул:

— Этот негодяй лжет, государь. Рене и все мои люди подтвердят вам…

— Полно! — перебил его Лагир. — Люди герцога Гиза известны тем, что подтвердят хоть под присягой все что угодно.

Бешенство герцога достигло апогея, и, не будь здесь короля Лагиру не выйти бы живым из погреба. Но Карлу нравился смелый гасконец, и, кроме того, он хотел во что бы то ни стало добиться истины. Поэтому он сказал:

— Герцог, прошу вас пожаловать сегодня вечером в Лувр, где вся эта история должна будет разъясниться в присутствии королевы-матери и наваррского короля, а этот гасконец поедет вместе со мной, — он мой пленник. Дайте ему лошадь!