Герман Геринг - Е. Готтендорф

Кар все бубнил свою речь, так что многих уже начало клонить в сон. Но вот он, повысив голос, произнес: «Вследствие этого я полагаю, что…» — и в это время дверь за моей спиной с шумом распахнулась, и в зал, звеня орденами, ворвался Геринг, стремительный и неукротимый, как Валленштейн, поднявшийся в атаку, а вслед за ним ввалились человек 25 штурмовиков в коричневой форме, выставив перед собой револьверы и пулеметы.

Дальнейшее произошло в один миг. Гитлер ринулся к сцене, расталкивая тех, кто поднялся со своих мест, а мы всей толпой устремились за ним, переворачивая столики и опрокидывая кружки с пивом. Краем глаза я заметил, как один из министров баварского правительства полез под стол, ища укрытия.

Гитлер вскочил на стул и выстрелил вверх несколько раз. Потом говорили, что он хотел напугать публику, но, клянусь, он сделал это, чтобы разбудить собравшихся, половина которых сладко похрапывала на стульях, усыпленная речью Кара!

Когда Гитлер начал читать свой манифест, я заметил, какой взгляд бросил на него Лоссов. В нем было столько брезгливого презрения, что я понял: этот человек — не с нами! Я повернулся к Герингу и сказал: «Герман, будь начеку! Лоссов хочет нас предать!» — «Откуда ты знаешь?» — спросил он. «Вижу по его лицу!» — ответил я.

С таким же пренебрежением смотрела на Гитлера и большая часть публики, но постепенно на их лицах стало проглядывать вожделение, когда он стал рисовать им заманчивую картину могущества, которое обретет Бавария. Со времен Бисмарка Баварское королевство было заштатной провинцией, а тут вдруг объявился случай утереть нос презренным пруссакам и утвердить главенство Мюнхена над Берлином. Среди публики было много женщин, почтенных провинциальных матрон в тяжелых неуклюжих мехах, и они стали бурно аплодировать Гитлеру, повернув симпатии зала в его пользу.

Когда вожди удалились на совещание, на сцену вспрыгнул Геринг и бесцеремонно объявил: «Всем оставаться на местах! Кто хочет, может пить пиво!», и в его голосе явственно прозвучало презрение северянина, полагающего, что если у баварца в руках кружка с пивом, то больше ему ничего и не нужно!

В это время Гесс и его молодчики стали вытаскивать из публики членов баварского правительства и заталкивать их в отдельную комнату, подгоняя пинками и подзатыльниками. Какой-то истеричный фанатик предложил было расстрелять их всех, «к чертовой матери!», но его не поддержали.

Последующие события прошли, как в тумане, было много разговоров и суеты.

Утро следующего дня выдалось холодным; налетал ветер со снегом, и штурмовики, ничего не евшие со вчерашнего дня, дрожали в своих рубашках. Начали спорить, что делать дальше. Людендорф твердо настаивал на том, чтобы идти колонной в центр города. Геринг предложил отступить в Розенгейм, собрать там все отряды штурмовиков, а потом начать все сначала, но генерал оборвал его, заявив: «Не к лицу нам прятаться по деревенским переулкам и канавам!»

Меня отправили посмотреть, что творится в городе. Побывав дома и направившись обратно, я неожиданно встретил знакомого штурмовика, неуверенно пробиравшегося краем улицы; он был в полном расстройстве. «Ради Бога, что случилось?!» — спросил я его. «О, господин Ханфштенгль, — закричал он, — все погибли — и Гитлер, и Геринг, и Людендорф! Это настоящая бойня, солдаты всех покосили из пулемета!»

Позже я узнал, что было убито и ранено несколько десятков человек. Полиция большей частью стреляла в землю, но многие пострадали от пуль и осколков гранитной мостовой, отлетавших рикошетом.

Гитлер укрылся у нас в доме. В субботу после обеда к нам пришел Грейнц, садовник Герингов, и стал допытываться, нельзя ли поговорить с Гитлером. Мы отправили его прочь, сказав, что Гитлера здесь нет, но вскоре после этого на нашу улицу въехали два грузовика с солдатами, которые быстро окружили наш дом.

Жена бросилась на чердак, где прятался Гитлер, и нашла его в состоянии безумной паники. Он размахивал револьвером и кричал: «Это конец! Я не позволю этим свиньям меня схватить! Я лучше застрелюсь!» Я как-то показывал жене прием джиу-джитсу, с помощью которого можно выбить пистолет из рук нападающего; оказалось, что она его запомнила и теперь успешно применила против Гитлера, у которого была повреждена рука. Хелен выбила у него пистолет, подобрала и бросила в кадку с мукой, запасенной нами на черный день».

Гитлера арестовали и отвезли в тюрьму Ланлсберг, где уже находились многие участники мятеж «другие, и среди них Геринг, укрылись за границей, в Австрии. Карин писала матери: «Нам было тяжело, но Бог нам помог. Просто удивительно, как многие люди помогали нам, проявляя любовь и самопожертвование, это невозможно забыть! Все говорят, что дело, начатое Гитлером, не пропало, напротив, восстание пробудило во многих новую энергию. Я чувствую, что это не конец, и что мы выиграем!»

Помощь и забота Карин спасли Геринга, находившегося в отчаянии. Она искренне верила, что все будет хорошо, все наладится; ее вдохновляла помощь людей, пришедших к ним на выручку в тяжелую минуту. Сама она еще не оправилась от болезни, а Геринг и вовсе был совершенно беспомощен.

В больнице Герингу сняли повязки, наложенные еще в Германии, и рана опять открылась; ее почистили, но тогда поднялась температура и возобновились боли. 21 ноября Карин сообщала в Стокгольм: «Рана выглядит получше, и температура упала, но Герман совершенно обессилел из-за потери крови, и переживания его измучили: он почти не спит по ночам».

В следующем письме, 30 ноября, она продолжила: «Состояние Германа ухудшилось, боль в ноге стала невыносимой, рана, которая уже начала заживать, открылась вновь, и из нее вышло много гноя. Сделали рентген и обнаружили, что внутри еще остались осколки пули и каменной крошки с мостовой, которые и вызывают воспаление. Пришлось делать операцию под наркозом, и после этого он три дня был без сознания, кричал, командовал уличным боем и стонал от ужасной боли. Вся нога у него опутана трубками, по которым выходит гной».

В больницу, проведать Геринга, пришли Ханфштенгль и Боденшатц, рассказавшие об арестах, происходивших в Германии. Карин узнала, что и на нее полиция выписала ордер на арест.

Чтобы снять боль и дать больному поспать, доктора прописали уколы морфия, которые делались два раза в день, но потом отменили их, боясь, что организм привыкнет к наркотику. 8 декабря Карин писала: «Рана сильно гноится, воспалено все бедро. Боль такая сильная, что Герман не может говорить, только мычит и кусает подушку, уже и морфий не помогает». Карин чувствовала себя разбитой. Ей пришлось переехать жить в больницу: несколько раз по пути из дома ее встречали коммунисты, ругавшие ее и бросавшие камни; один из камней сильно зашиб ей ногу.