Мракобес - Елена Хаецкая

– Напугалась? Так тебе и надо.

– Откуда тебе известно, что будет?

– Время, – сказал старик.

И замолчал. Рехильда терпеливо ждала, стоя с ковшом в руке. Потом Тенебриус проскрипел как-то особенно неприятно:

– Время имеет начало и конец, как все, что было сотворено. И этот конец УЖЕ существует. Что же препятствует тебе ходить взад-вперед по уже проторенной дороге? Многие делают это. А ты почему не можешь?

Он так долго смотрел на Рехильду, что та смутилась.

– Не знаю.

– А я знаю, – рассердился старик, махнул сухой рукой. – Оттого, что ты дура-баба. Подлей кипятку-то. Остыла вода за болтовней.

Женщина повиновалась.

– Как я умру? – отважилась спросить она.

– Глупой смертью, – отрезал Тенебриус.

И прикрыв глаза, заговорил о другом, заговорил так быстро, что Рехильде пришлось отбросить все другие мысли – только слушать и запоминать, потому что писать она почти не умела.

…Каждая болезнь из одолевающих человека подобна изгнанию падшего ангела из Божьего рая. Ибо почему заболевает человек? Потому, что у него недостает некоей добродетели, а именно – той, отсутствие которой и вызывает соответствующую болезнь. Излечение возможно лишь в том случае, если больной сумел, пусть вынужденно, осознать эту недостачу и обрести, таким образом, надлежащую добродетель.

Так, распущенность исцеляется дисциплиной, бесстыдство – стыдливостью, жестокость – милосердием, трусость – храбростью, гневливость – терпением, непотребство – сдержанностью, ожесточенность – великодушием, ложь – правдой, вздорность – миролюбием, непослушание – подчинением, бесхребетность – силой воли…

Человек с Божьей помощью наделен пятью органами чувств. Цвет и символ предназначены для глаз, звук – для уха, запах – для носа, вкус и речь – для языка, осязание – для кожи. Трусость – болезнь кожи, от которой последняя покрывается мурашками, и потому надлежит кожные болезни исцелять камнями, которые предназначены также для изгнания трусости. Лучше всего служит для этой цели фиолетовый аметист…

13 июня 1522 года, св. Антоний Падуанский

– Когда ты повстречала Агеларре, тебе было одиноко и скучно, – сказал Иеронимус.

Рехильда смотрела в тяжелое лицо инквизитора, молчала. Ее душил этот подвал, где застоялся запах страха. Он не торопил ее, пусть обдумает ответ.

Сейчас они просто разговаривали, два человека, случайно встретившиеся в мрачном лесу страхов и страданий, где вместо деревьев – орудия пытки, вместо рек – желобки для стока крови, вместо неба – закопченный потолок, вместо солнца– пыточный горн, вместо звезд – тусклые свечи.

Наконец Рехильда сказала:

– Когда вы произносите его имя, господин, страх оставляет меня и возвращается надежда.

– Так сильно ты его любишь?

– Наверное. Он показал мне, какой чудесной силой я обладаю, и в мою жизнь вошла радость. Он задавал вопросы, которых не задавал мне раньше никто, ему было интересно все, что было интересно мне. Я думаю, он по-настоящему полюбил меня, потому что ему нужна была моя душа, а не мое тело.

– Настоящая любовь часто минует тело, обращаясь прямо к душе, – согласился Иеронимус.

– Раньше моя жизнь протекала как во сне, а потом словно забрезжила заря, – сказала Рехильда. – Вот что такое для меня господин Агеларре. С его помощью я стала побеждать болезни и страдание и узнала, что такое быть счастливой.

– К чему ты стремилась, Рехильда?

Она замолчала, ошеломленная. Потом вымолвила:

– Вы иногда задаете мне точно такие же вопросы, как господин Агеларре.

– Потому что меня тоже интересует твоя душа, – сказал Иеронимус.

– К чему ты стремишься? – спросил ее однажды Агеларре.

И она удивилась. Разве это не очевидно?

– Я хочу, чтобы люди стали счастливее.

– Разве это достижимо? – поинтересовался Агеларре.

– Конечно. Когда что-то болит, а потом перестает болеть, – разве человек в этот момент не счастлив?

– Возможно. Пока еще помнится боль. Но не означает ли это также, Рехильда, что для того, чтобы человек обрел свое жалкое мимолетное счастье, его нужно сперва припугнуть? Показать, что он может потерять даже то ничтожное достояние, которым обладает, а потом – не отобрать?

И, видя, что женщина не понимает, добавил:

– Наслав болезнь, потом исцелить ее.

14 июня 1522 года, св. Елисей

Ее знобило. Ноги стали как из ваты. Когда утром Иеронимус фон Шпейер вошел в камеру, где была заперта Рехильда, женщина не смогла встать. Поднялась – и тут же мешком осела на пол. Ремедиос Гааз подхватил ее и подивился тому, каким горячим было ее тело. Даже сквозь грубую рубаху кожа Рехильды обжигала ладони. Голова ее клонилась, глаза сонно закатывались. Она еле ворочала языком.

Ее потащили куда-то и заставили стоять и отвечать на вопросы, и она бормотала, бормотала, только бы угодить им, только бы наелись ее ответами и оставили бы ее одну – сгорать в этом огне.

…Ведьмы подвергаются более легким или более мучительным пыткам, смотря по тяжести преступления. Во время пыток им задаются вопросы касательно тех проступков, за которые их пытают. Допрос во время пыток записывается нотариусом. Если умеренно пытаемый продолжает запираться, то перед ним раскладываются иные орудия пытки, и он предупреждается, что они будут применены к нему, если он не скажет правды. Если он и после этого упорствует, то в его присутствии читается приговор о продолжении допроса под пыткой на второй или третий день.

Судье следует позаботиться о том, чтобы заключенный все время между пытками был под наблюдением стражи. Ведь черт посетит его и будет его искушать наложить на себя руки…

15 июня 1522 года, св. Жермена

Усталость пересиливала все – и страх, и боль. То и дело женщина проваливалась в бесконечный ватный сон. Но через мгновение новая боль вырывала ее из сна и заставляла грезить и мучиться.

Сначала ей думалось о матери, почти совершенно забытой. Мать была сухопарой женщиной, у которой дурно пахло изо рта. Мать наклонялась совсем низко над маленькой девочкой и бранила ее этим вонючим ртом за какие-то провинности – ребенок не понимал, за какие. Однажды мать легла на лавку, тяжелая, деревянная. Девочка коснулась ее руки и испугалась: рука была на ощупь как полено. Ребенка грубо отпихнули – она не видела, кто, видела только засаленную юбку. Она вцепилась в эту юбку, как вошь, и ей было очень страшно.

Потом настало время тетки Маргариты. Ее лицо почти ничем не отличалось от материнского. Но побои Маргариты помнились лучше. И постоянный голод.

Маргарита Дорн скончалась от удара полгода назад…

– Я убила ее, – торжествующе сказала Рехильда Миллер. – Ее дряблое горло сочилось у меня между пальцев, как сырая глина.

Это был лучший день ее жизни. Она помнила его почти по минутам.

Утро, светлое окно, она сидит за ткацким станком. В груди, глубоко-глубоко запрятанное от всех, зарождается и растет предчувствие огромного счастья. Она боится пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение, чуткое, как лесной зверек. Она знает: ночью Агеларре придет к ней.

Он появился, едва только рогатый месяц поднялся над водами Оттербаха. У него было прекрасное сияющее лицо. Я полюбила этот большой рот и острый нос.

У него светились руки. Он осторожно раздел меня. Впервые в жизни я стояла обнаженная перед мужчиной. Я вообще впервые сняла с себя все одежды и не спешила надеть их снова. И мне не было ни страшно, ни стыдно.

Потому что с ним не бывает ни страшно, ни стыдно.

Он провел рукой по моему телу, и оно стало светиться, как и его пальцы. Он коснулся моих локтевых впадин, и ключиц, и подмышек, он накрыл ладонью мой пах. Больше ничего не делал, только прикасался.

Но от этих прикосновений все мое тело загорелось, и меня пронзило наслаждение, какого я никогда не знала. Ни в те дни, когда Николаус Миллер был еще в силе. Ни потом, когда легла в объятия Бальтазара Фихтеле. Бальтазар – мальчишка по сравнению с Агеларре. Одно прикосновение руки моего господина значит для меня больше, чем вся любовь Бальтазара.

Но он не занимался со мной любовью, мой господин.

Неожиданно я испугалась, потому что настал день. Он заметил мой испуг, засмеялся и сказал, что я глупышка. Ночь едва началась. Просто я стала видеть в темноте. И я поняла, что он прав. Он никогда не ошибается. Кто угодно может ошибиться, только не Агеларре.

Он взял меня за руку и вывел из дома. Мы прошли через город, и никто нас не видел, хотя мы встретили несколько человек на улицах – ночную стражу и кривого Крамера-Мусорщика. Мне показалось, что он-то как раз нас и заметил, но потом я сообразила, что он немой и все равно никому не расскажет, и засмеялась.

Я смеялась и смеялась, и мое тело становилось все легче и легче, как будто земле было весело нести на себе такой легкий груз, как мое тело. И я поняла, что могу взлететь, если захочу. Но я не хотела, потому что Агеларре шел по земле.