Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

дрались, хватали друг друга за галстуки, опрокидывали на пол, пытаясь прорваться к конторкам администраторов. Не знаю, как теперь, но тогда, в 1969 году, мне кажется, никаких световых табло на парижской бирже не было. Вялые молодые люди с ночными лицами, в серых неопрятных халатах стирали тряпками на черных досках цифры и писали новые крошащимися мелками. Вместо цифры 10 появилась 25. Акции компании «Филипс» упали на 25 пунктов! Ад взвыл. Как поучительно было бы это зрелище для Дочерей Сен-Тома, усомнившихся в дни Великой французской революции в голубизне рая и реальности ада. Я звал Колбасина. Меня сбили с ног. Наконец я очутился возле телефонных кабин, в которых задыхались в немоте отчаявшиеся. Мы схватились с моим гидом за руки, и тут я увидел молчаливо сидящих на длинной деревянной скамье стариков. Они тихо плакали. Великий «Филипс» упал! По склеротическим щекам стариков текли слезы. Колебался их мир, хотя старики больше не участвовали в игре. Они приходили сюда, на биржу, каждый день по привычке. Вся жизнь их прошла в страстях старого операционного зала, где все люди враги. Ад был их родиной.

Как бесконечно печален этот прекрасный город! Он не давал мне забыть о непреклонной вязальщице, которая должна кормить трех детей, о стариках на деревянной скамье.

Для каждого свой Париж. Самый неинтересный — для туристов. По Лувру бродят старые японцы с семьями, обвешанные кино- и фотокамерами. Джоконда помимо золотого оклада обрамлена красным бархатом. И еще десять — пятнадцать шедевров обрамлены красным. Для удобства разбогатевших к концу жизни стариков и старух — японских, американских, английских, австралийских, итальянских, немецких, испанских — с крепкими белыми искусственными зубами.

Они покупали скорость, историю, красоту и все хотели фотографировать. Но нельзя запечатлеть всю красоту мира. Вот и окружили великие картины красным бархатом: смотри, турист, это шедевр! Остальное можешь пропустить.

В Музее нового искусства на улице президента Вильсона абстрактные статуи, расположенные в сумрачных нижних залах, выглядят печально и старомодно, как платья прабабушек, и здесь никто не бродит — даже старые японцы.

В Доме инвалидов в огромном круглом колодце поблескивает мраморная темно-розовая усыпальница Наполеона. Она похожа на ванну куртизанки. «А если бы Бонапарт принял чин русского капитана?» — опять вспоминаю я свой сюжет. Над усыпальницей, в глубине высокой арки, видны чугунные солдаты, несущие на плечах железный гроб маршала Фоша, а справа среди каменных сводов мерцает прах Орленка, лицемерно подаренный Гитлером французам в трагические дни оккупации. Позади в распахнутых высоких дверях виден современный стеклянный многоэтажный билдинг, отражаясь в котором плывут облака.

С Колбасиным мы расстались днем. Сейчас вечер, и в ожидании Амбруаза я сижу с Олегом в темноватом бистро на рю дю Бак, поблизости от гостиницы. Мы молча едим сосиски. Олег понимает мое состояние, но не его причины. Вдали запели трубы, я вопросительно посмотрел на Олега.

— Это клаксоны машин, — сказал он.

— А что случилось?

— Понятия не имею. Но ритм слышите? Это «атансьён» — сигнал внимания. Раньше так сигналили оасовцы: «Алжир-Франсе, Франсе-Алжир» — Алжир должен быть французским. А теперь просто «атансьён».

Призыв клаксонов ворвался вместе с потоками белого света в полутьму нашей улочки, по которой ветер гнал обрывки газет.

Заметался свет фар, и мимо промчались открытые серебристые «ситроены». На их капотах и багажниках сидели и лежали мужчины в смокингах, а в кузовах, размахивая тонкими древками с развевающимися знаменами Франции, что-то выкрикивали молодые декольтированные женщины. Ослепив светом, трепетом шелковых трехцветных полотнищ, парчой и полуобнаженными телами, светское видение национального энтузиазма пронеслось мимо нас и растворилось в полутемных улицах и вечерней печали бульвара Сен-Жермен. За столиком в глубине бистро приподнялся пожилой француз с мятым, сонным лицом и спросил:

— Они опять напились?

— Может быть, кто-нибудь приехал? — отозвался Олег.

— Понятия не имею, — и на мятом лице, вероятно, сомкнулись веки.

В этот момент раздался скрип тормозов, какой-то африканец выпрыгнул из машины и, вбежав на веранду бистро, повалился на плетеный стул напротив меня.

— Победа! — Это был Амбруаз. Он залпом выпил стакан божоле. — «Мадам деньги» капитулировала, и завтра можно подписать предварительный контракт. Она поняла, что сыграть Мусомбе для меня вопрос жизни. А я ей повысил процент от суммы договора.

Кажется, в эту ночь я видел во сне ад в монастыре Дочерей Сен-Тома, а потом сцены погони и слышал голос Мусомбе:

«— Моя боль, моя душа, моя надежда не могли исчезнуть молча. Меня должны были услышать… Услышать!..

А погоня приближается — несколько военных и легковых машин.

Голос Барта:

— Мир, который за вами гнался, жаждал, чтобы сердце ваше остановилось… Навсегда!..

В страхе бегут звери по саванне.

Несутся пальмы. Гремят барабаны.

Мелькают колонны храма. Барабаны. Барабаны. И колокола.

Они гудят в летящей пустоте коридоров и лестниц ООН.

И непонятно, из-за стены или дерева возникает лицо колдуна. Колдун кружится, звенит погремушками, стонет:

— Догони!.. Догони!..

Несется свора репортеров с блицами, а за ними — стада автомобилей.

— Беги, Мусомбе, беги!

Гремят тамтамы, звонят колокола.

Молит бога черный епископ:

— Догони его, Иисусе!.. Догони!..

Пляшут в масках зверей колдуны.

— Догони!.. Догони!.. Догони!..

Колокола и барабаны.

— Смерть ему!.. Смерть!

Демонстранты бьют стекла посольств.

— Свободу и жизнь Роберу Мусомбе!

«Джип» Мусомбе свернул с дороги в высокую кукурузу, мчится, ломая стебли.

Врываются в кукурузу машины преследователей.

Отстреливается Робер.

Трещат стебли. Свет и тьма.

Поднимаются небоскребы, здания банков. Дома кричат:

— Догони!.. Догоните их наконец!.. Подожгите их «джип»! Скорей! Скорей! Подожгите!..

Наемники бросают в кукурузу зажигательные шашки.

Прерывистое дыхание людей в чаще. Треск и мелькание стеблей.

Стон… И тишина. Вой мира стих.

Стоит пронизанная солнцем кукуруза.

Тихо упали стебли, открыли горы, дорогу и горящий «джип».

Голос Барта:

— Как только вас догнали и это стало известно телеграфным агентствам, на всех биржах акции иностранных компаний в Африке, и в особенности урановые, поднялись на двадцать — двадцать пять пунктов. Это была вершина вашей славы, Мусомбе…

Скорбь и величие осветили лицо Мусомбе. Он нагнулся и шагнул в темноту самолета.

Голос Мусомбе:

— Это был конец. Мой и ваш. Но вы этого еще не знали…»

Утром я уже знал, как снимать погоню, и знал, что у нас есть Робер Мусомбе.

НОВЫЙ ГОД НА ЛОМОНОСОВСКОМ

Говорят, прошлое имеет то преимущество перед настоящим и будущим, что из него можно выбрать то, что