Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

Дама под легким кружевным зонтиком на скамейке обок вековых лип. Дети, легким облаком толпящиеся в этой же аллее, пруд за их спинами.

— Да это же твоя аллея, — изумилась она. — И сад здесь был?

— Он есть и сейчас, только слился с лесом, их невозможно разделить теперь, к сожалению. Замечательные грушевые деревья, но как все это было давно.

Несколько молодых офицеров.

Пашка показал на юного забияку с лихо закрученными усами:

— Он погиб в четырнадцатом году. Это я узнал из писем. Их тут сотни. Целый роман.

Наташа с недоумением разглядывала красивое лицо человека, которого ей стало безумно жаль. «Как странно, — думала она, — отчего я жалею его? Вряд ли он дожил бы до этого времени».

— И ты прочел все письма? — спросила она в задумчивости.

— Почти, — ответил Пашка, — и залпом. Видать, я тогда набрался храбрости. И чуть не пострадал из-за этого.

— Как?

— Да очень просто. Все эти люди меня переполнили.

Наташа остро позавидовала Пашке. Вот он, ее ровесник, а у него такой дом — в лесу, полный удивительными вещами и даже людьми, которые только представляются незримыми. Ведь эта мебель с тончайшей резьбой…

— Ты понимаешь теперь, почему я отношусь к этому дому, как к живому?

— Конечно, — не задумываясь ответила она, — не зря же и я с тобой здесь оказалась. Я тоже связана с этим миром. Знаешь, я видела Серебрякову.

— Как?

— Сама не знаю. Но это был как будто не сон. Я с ней разговаривала. А она была заинтересована во мне.

Немножечко погордившись, она и дальше не преминула прихвастнуть. Ведь новый ее знакомый без всякой скромности сам ставил оценки своим работам, и нередко они были очень высокими.

— Вот так не снимал никто, — спокойно говорил он, — но пришлось потрудиться.

Правда, гордости в его словах не ощущалось. Было что-то другое.

И Наташа не без налета таинственности рассказала, что только-только выполнила на заказ цикл живописных работ в чужой манере, как бы раздвинув границы одного знаменитого парижского цикла.

— Ух ты! — сказал Пашка, но реакция его была совсем не такая, на которую она втайне рассчитывала. Слова-то были те, ожидаемые, но ее новый знакомый все видел в ином свете. — Один мой дружок, он тоже горазд был на такие штуки. Мастер, не скрою. Он, правда, не разговаривал с тем, под кого писал, — ни во сне, ни наяву. Но делал все это великолепно.

Наташа расстроилась. Ей подумалось, что он нарочно не хочет оценить ее, точно не пускает ее в свой мир. Она даже забыла на мгновение, где и по какому поводу находится. А Пашка меж тем продолжал:

— Деньги он получал немыслимые. Для нас с тобой. Да однажды пропал. Долго его найти не могли. Пока не выяснилось, что в Резекне, в Латвии, не знаю что он там делал, его зарезали. Даже не зарезали, а проткнули сердце спицей.

Наташе так захотелось во Псков, в монастырь, работать, слушать язвительные замечания Владислава Алексеевича, повиноваться.

— Я, пожалуй, поеду, — виновато сказала она. — Спасибо тебе.

Павел проводил ее до автобуса, который шел довольно поздно от самой границы, находившейся рядом.

По дороге он успел показать ей те самые туманы, встающие ниоткуда, расходящиеся лесные тропинки, точно населенные светящимися существами, табун коней, который она чуть было не приняла за небольшую березовую рощу или за те же туманы, аркой встающие на пути.

— А грибы здесь есть? — спросила Наташа на прощание.

— Ты любишь собирать грибы?

— Очень.

— Сейчас нет, жара. А в августе грибов будет полно. Здесь в основном белые.

— Я приеду к тебе за грибами, — сказала Наташа, стоя на подножке.

Когда автобус, заурчав и подняв облако пыли, двинулся по проселку, Наташа оглянулась и увидела, что Пашка стоял и смотрел вслед, пока автобус не скрылся за поворотом.

«Интересно, — думала Наташа, — смогла бы я его полюбить?»

И моментально ответила: нет. Его мир очень привлекателен. Но глубина и обособленность этого мира ее напугали. Ей хотелось чего-то более яркого, броского, необыкновенных путешествий и приключений, а не изучения чьей-то частной жизни, оборвавшейся сто лет тому назад, никому не известной и не нужной. И тем более не ее вторжения.

Она задремала и проснулась во Пскове.

Наутро она буквально прибежала в монастырь. И была поражена тем, как сурово встретил ее Владислав Алексеевич. Он холодно и отчужденно молчал полчаса, как будто был ею страшно обижен, а потом принялся распекать ее:

— Где вы пропадали весь день?

— Отдыхала, — удивилась Наташа.

— Как вы можете отдыхать, когда стоит работа?

— Я же не могла работать без вас.

— Во-первых, я после двенадцати уже был в храме. А во-вторых, что за школярство, Наталья Николаевна? Как это вы (он сделал ударение на этом слове) не можете работать без меня? Вы взрослый человек, в полном объеме прослушавший теоретический курс, посвященный реставрации.

— Да-да, — быстро ответила она, — вы правы.

— Да не в этом же дело, — резко ответил он, — вы все всегда понимаете не так.

«Что за чудо, — подумала Наташа, — он был встревожен моим отсутствием, и он как будто… ревнует. Что это? Я все-таки нравлюсь ему?»

— Что это вы сегодня так вырядились? — услышала она тут же его обычный, спокойно-насмешливый тон. — Почему в юбке? Разве я не говорил вам, что работа на лесах?

— Не говорили, — ответила Наташа в сердцах.

«Нет. Какое там. Нравлюсь… Он все специально устраивает, чтобы побольнее задеть меня, обидеть. Средневековая педагогика».

К вечеру она чувствовала себя смертельно усталой и сломленной. Она рано легла спать, но уснуть не могла. Это было против ее воли и привычки в таких случаях мгновенно засыпать, чуть ли не на ходу.

Тонечка говорила в последнее время, что это признак здоровья, с одной стороны, и гениальности — с другой.

А когда Наташа все же уснула, она поразилась еще больше. То, что она увидела, превосходило по масштабам и сон, и явь.

Ей снилась ночь, незнакомый мировой город и колоссальный храм с тысячей куполов, которые го рели нестерпимым пламенем. Языки пламени были бесплотными и необжигающими. Но страшен и велик был храм, вокруг которого она шла совершенно одна, стараясь замкнуть целый круг, о котором не имела никакого понятия.

«Кажется, мне удалось это сделать», — в какой-то момент подумала Наташа, но все так же струилось пламя с головокружительной высоты, а впереди, не внизу и не вверху, лежала долина с раскидистой белой радугой, куда ей непременно нужно было попасть, и вот она уже бредет по руслу ручья, по щиколотку в прозрачной воде, затем легко поднимается по склону и видит, что долина уже совсем близко…

Она проснулась, понимая одно: с ней произошло неизвестное и недоступное ей самой.

Это не было вторжением чужой жизни, о котором говорил вчера Пашка и дуновение которого она, несомненно, испытала в этой странной поездке. Все увиденное непосредственно относилось к ней самой, это было ее достоянием, но таким просторным, что как захватило дух ночью, так и не отпустило.

«Теперь с этим придется жить, — думала она растерянно. — Но этого, как видно, слишком много. Как же мне быть? И ведь никто не сможет ответить. Потому что я там была одна».

А еще она в панике подумала, что может неправильно понять или истолковать то, что видела.

«Нужно замолчать, стоять, не двигаться, делать то, что надо, и не более того. Ничего не истолковывать, не наблюдать за собой, чем бы это ни обернулось. А то постоянно гляжусь на себя, как в зеркало. Пыль себе в глаза пускаю».

За работу на следующий день она принялась с особенным рвением, мрачно предполагая, что реставратор и сейчас неправильно поймет ее. Неизвестно как, но неправильно.

Он же был ровен и даже приветлив, но так, как был бы, вероятно, ровен и приветлив с любым другим человеком.

Странно, но это ее устраивало.

Исчезло напряжение, она не старалась и не хотела видеть себя со стороны, как будто однажды увидела себя со всех сторон разом. Может быть, так и случилось.