Движение без остановок - Ирина Богатырёва

— Да отстань ты.

Я — Мелкая, беззлобная дочь нашего смутного времени. Какая ещё кровь?

Оторвались мы и поехали. Поехали, помчались, только ветер в ушах свистит, в красной круглой машине по степной шири на скорости сто сорок километров в час.

— Из-за о-острова на стре-ежень, на просто-ор речной волны! Ты чего не поёшь-то, Серёжа, неужто ты меня не уважаешь совсем? — орёт есаул Уланов. Я вздрагиваю и приподнимаюсь. Тьма кругом всё та же, и летит, летит, подпрыгивая, белёсая русская даль. — Выплыва-али расписны-ые Стеньки Ра-азина челны.

— Ты лучше о казаках расскажи, — просит Гран. — И на дорогу, на дорогу смотри.

— Ээх, дорога, пыль да ту-уман! — заводит есаул. — Что казаки, брат мой Серёжа? что такое казаки в России, что они в современной нашей России, спрошу я тебя? А всё! Единственное звено и осталось, чтоб Россию в целое увязать. Из древности — и сюда, до наших дней. Что из прошлого у нас живо? Из того прошлого — ого-го когда — что живо, спрошу я тебя? А ничего! Одни вот казаки и есть. Мы то есть — казаки! Мы же издревле, исстари, мы ещё с Ермаком Тимофеичем Сибирь брали, крепости ставили, границы на запоре держали, от татарвы, да от немчуры, да от кого угодно удержать могли. Без казаков Сибирь никуда. Да и Россия вся без казаков — никуда, вот что я тебе, Серёжа, скажу. А ты, что, скажешь: не согласен? Не согласен, скажешь?

— Времена меняются, Саша.

— А я тебе не Саша, я тебе есаул Уланов, Александр Никифорович, ты понял? Меняются они, а… То-то и оно, что меняются. А мы как были казаки, так и стоим — за Русь, за Отечество, за православие! Ура! Казаки ещё знаешь когда на границах стояли? Да всегда они стояли, и сейчас постоим! Да, Серёга, ты будь уверен, ещё как постоим за Россию нашу, за матушку, в любое её, в любое её время! Из-за о-острова на стре-жень, на просто-ор речной волны — ну, Серёг, подпевай! — выплыва-али расписны-е Стеньки Ра-азина челны. Давайте хором! — Выплыва-али расписны-е Стеньки Ра-азина челны.

Красный шарик, как пуля выпущенная, летит по шоссе. Я на дне его, я смотрю на небо — большая, огненная звезда движется за нами по пятам.

Сорвались, оторвались и поехали — эге-гей, берегись! Мы живём с тобой в безумное время, приятель, сменяют друг друга эпохи и царства, а наш пьяный водитель таращит глаза в непроглядную ночь. Я родилась в одной стране, живу в другой, и чёрт его знает что будет ещё — только мне дела нет.

— Ты аполитична, ты инфантильна, Мелкая, — пилит меня Толька на Якиманке. — Сидишь на антресоли своей и читаешь, и на всё тебе начхать.

Я улыбаюсь. Я молчу. Молчат и Ленка с Сорокиным, молча целуются на кровати. У Тольки приступ гнева праведного.

— До чего пустоголовое растёт поколение! На всё плевать. Ничего вы не хотите, ничего не поменяете.

— Толька, что ты раскипятился? Меня всё устраивает.

— Это-то и плохо, Мелкая. Ведь ты кто? — курьер! Мы живём в стране менеджеров и курьеров. О боги, яду мне!

Тольке хочется аплодировать.

Что ждёшь ты от меня, приятель? Мне хотелось бы родиться в одно с тобой время, тогда мы, верно, могли бы поговорить с тобой по душам.

Три брата были у меня. Три старших брата.

Первый начал свой бизнес и стал богатым. Второй завёл двоих детей и такое дело, чтобы было как жить. Третий сгинул с поля зрения нашей семьи, только его и видели.

Три брата были у меня. Три старших брата. Всё как в сказке.

Я любила всех братьев преданной любовью, как может любить щенок те руки, из которых получает сахар. Они были старше на целую жизнь, на целую эпоху меня старше: они ходили в школу, когда я родилась, они завели семьи, когда я пошла в школу. Между нами никогда не возникло ничего общего: в моих воспоминаниях это прекрасные юноши, воплощение мужественности, в их воспоминаниях я — кулёк соплей и капризов, без мозгов и понимания, мешающий их взрослой и важной жизни.

В дар от братьев я получила любовь ко всем, кто старше меня, — и судьба закинула меня на Якиманку. Для тех, с кем я там, хиппи и варёные джинсы, рок на первых кассетах, Афганистан и комсомол — события юности, а не история, как для меня, но все они ещё неприкаянные, ищущие и готовые отдать всю свою любовь тому, что обретут. Я понимаю их, а это именно то, что им нужно. На Якиманке вокруг меня те, кто не помнят меня ребёнком, но для них я всё равно — Мелкая, вечная всем вам сестра.

Жили-были три брата, Кий, Щук и Хорив, и сестра их, Лыбедь. Всё как в сказке.

Ваша жизнь давно состоялась, а моя зависла в вечной к вам тяге.

О время, как странно ты выбираешь судьбы! Где справедливость, если кажется, что всё хорошее прошло, а на век твоего поколения досталось выскребать подгорелые остатки?

«Аквариум» на Якиманку закинул Макс. Тот самый загадочный Макс-москвич, по воле которого я и начала там жить. Он принёс целую стопку кассет, никому ничего не сказал и оставил их на рояле.

— Раньше я весь хлам отправлял на антресоль, — сказал Рома. — Но теперь там ты, Мелкая. Придётся просто выбросить.

— Зачем выбрасывать? Давай на антресоль. Вдруг он их забыл?

Раньше я не понимала «Аквариум», и он мне не нравился. Но это принёс Макс, а всё действия Макса обладали неким скрытым смыслом — или же мне хотелось так видеть. Я оставила кассеты и стала слушать. Через неделю мы вместе с Ленкой прыгали под эту музыку, а потом мчались на перегонки к телефону и набирали заветный номер «2-12-85-06». Однажды трубку на том конце снял пожилой, уставший, раздражённый дядька. Мы ничего не сказали, и перестали туда звонить.

Я наслушалась так, что стала видеть сумбурные, ядовитых цветов, с непременными холмами и реками сны, стала бредить и почти говорить стихами. Максова миссия была выполнена — я открыла для себя БГ, гуру целого поколения, и если для того, чтобы стать причастной тому поколению, надо было отравиться БГ, я добровольно им отравилась.

Это пытка, ужасное бремя — любить всё то, что было, когда тебя ещё не было. Когда БГ пел свои лучшие песни, я если уже и была, то это ещё всё равно, что не было. Теперь это большой грустный дядька с бородкой и узкими глазками, а тогда, когда его хотелось любить, я даже слова этого не знала. Где же в этом мире справедливость?

Я представляю себе женщин, которым он посвящал свои песни. Они кажутся мне прекрасными, загадочными, немножко пьяными и капельку грешными, и тем прекрасней они представляются мне, и тем сильнее я чувствую, что это не я.

О время, как странно ты выбираешь судьбы! Где справедливость, если так легко любиться то, чего даже не помнишь, и так сложно любить то, что вокруг.

Хотя, почему не помню? Один из братьев моих пел безутешным голосом брошенного кота «Под небом голубым», сидя на балконе кухни в надежде, что соседка выйдет и с ним поговорит. Я помню это. Днём он запирался в комнате и ставил «Аквариум». Я ничего не понимала, сидела под дверью и рыдала от этих песен, одинаково сказочных и бредовых. В детском саду ни с кем не играла, бродила в кустах и пела их себе под нос, доводя себя до состояния, близкого к обмороку.

К тому моменту, как «Аквариум» появился в коммуне, мой брат забыл его песни, а БГ уехал в Тибет. К этому времени замшелый, трухлявый ствол русского рока буйно порос тонкой сочной поросль, и прыщавые мои сверстники принялись радостно её хавать. Вот это называется разница в возрасте.

О время, как странно ты выбираешь судьбы! Но если мы заговорим о справедливости, приятель, то увидим, что нам просто не о чём говорить.

Тот мир, что за окнами Якиманки, — этот мир неоновый и глянцевый, и если бы меня даже что-то в нём не устраивало, откуда мне взять другой, если и у вас, моих братьев, нет иного.

Толька рассказывал, что попал в Москву в девяностых, гулял на баррикадах, пил водку и обнимался с танкистами. Он рассказывал, что тогда хипповал и носил длинные волосы. Они думали с друзьями выйти перед танками в цветах, голыми, в одних только цветах, и устроить революцию хиппи. Но не то цветов не нашли, не то напились слишком быстро.

— А чего вы хотели-то, Толька?

— Эх, Мелкая… ты ещё мелкая… — машет рукой и не смотрит на меня Толька.

— Есаул, есаул, что ж ты бросил коня, пристрелить не поднялась рука! Что не поёшь-то, Серёжа? Я тебе тут не радио!

— Ты лучше о себе расскажи, Саша.

— Ээх, Серёга, что рассказывать! Ещё немного, и дома будем, сам всё увидишь, я вас к себе домой привезу, в баньку вас, вы же мне помогаете, а я вам, люди же добрыми быть должны, а сейчас добрых-то людей немного. Я вас как увидал, так сразу и понял: о, этих мне и надо, с ними точно доеду, а без них… одному и плохо, и мутно, и мент первый остановит, они же, стервы, за версту чуют. Так что вы мне помогаете, а я вам. Что, не так скажешь, а? Ээх, Серёга, ещё немного, до-ома бу-удем, ежли не помрём.

Хоть молись, хоть не молись. Красная звезда бежит по чёрному небу за нами по пятам.

Это было так: уже в конце смены хозяйка турфирмы, на которую я курьерила, узнала, где находится очень важный для неё клиент. Она пробивала ему визы в Индию на целую группу. Ей нужна была его подпись на одной-единственной бумажке. Весь день мы ловили его, вдруг выяснилось, что он в театре, и я была туда тут же командирована.