Покорившие судьбу - Валери Кинг

Джулия прыснула, чуть не поперхнувшись последним глотком, и тут же набросилась на Эдварда:

– И не совестно тебе острить, когда я с полным ртом? А что касается воды… Сама не знаю, как я ее пью. Вероятно, по привычке. Зато все говорят, что она лечит любые недуги.

– Так ты тяжко больна? – с притворным участием осведомился он.

– Ты же знаешь, что нет! – рассмеялась Джулия.

– Тогда я решительно не понимаю, почему ты пьешь эту зловонную жидкость, будь она хоть стократ целебна… в чем я лично сомневаюсь.

– Потому что ее пила моя мама, – тихо ответила Джулия.

Оставив подавальщице чаевые, она взяла Эдварда под руку и повела подальше от стойки, где становилось слишком людно.

– Я так рада, что ты вернулся домой. Ты для меня как привет из детства. Каждый раз, когда я тебя вижу, в памяти всплывают такие милые, забытые картины… Господи, сколько же часов я прокаталась на ваших спинах? Вы были мои самые лучшие «лошадки» – ты, Джордж и Стивен. А когда мы все выросли и уже неприлично было взбираться на вас верхом, я еще несколько лет отказывалась садиться на пони из папиной конюшни.

– Славное было время!

– Да, нам было хорошо на наших холмах… – Вспомнив братьев Эдварда, Джулия умолкла. – Как жаль, что Стивена и Джорджа больше нет. Мне тяжело думать о твоих потерях.

– А мне о твоих, – тихо отозвался он и, удержав ее за руку, развернул к себе лицом. Некоторое время они смотрели друг на друга молча, и общая печаль, казалось, соединяла их без слов. Наконец Джулия слабо улыбнулась, и Эдвард, мгновенно уловив ее желание, сменил тему разговора.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он, окидывая одобрительным взглядом ее шелковую мантилью и искусно расшитую сумочку. – Надеюсь, твои сестры и отец в добром здравии? И Хатерлей процветает, как и прежде?

Джулия вспомнила, что он все еще пребывает в заблуждении на ее счет и что надо как-то посвятить его в свои дела, вот только как?

– Спасибо, – любезно кивнула она. – Все здоровы, а Хатерлей и сейчас, бесспорно, самый красивый особняк в наших краях. – Ее подмывало сказать что-нибудь еще, но нужные слова так и не отыскались.

Эдвард едва заметно прищурился.

– Я вижу, твой обожатель до сих пор не вернулся из Уилтшира?

– Да, он еще не приехал, – сказала Джулия и опустила голову, но он приподнял ее подбородок и заставил смотреть себе в лицо.

– Ты могла бы сделать лучший выбор. Гораздо лучший.

Джулия заметно погрустнела.

– Значит, ты невысокого мнения о нем?

– Увы, весьма невысокого.

– Жаль, – сказала она.

– Жаль? Отчего же?

– Я надеялась услышать твое одобрение, – отвечала она и добавила, встретив его удивленный взгляд: – Заедешь сегодня в Хатерлей вместе со мной? Хочу тебе кое-что показать.

4

Выудив Габриелу из компании ее друзей и подруг, Джулия усадила ее в свою карету и велела форейтору возвращаться в Хатерлейский парк. Габриела, вынужденная удалиться посреди приятной беседы, в первую минуту было огорчилась, но тут же ее карие глаза озорно сверкнули.

– Tres bien, – проговорила она нараспев. – Зато помогу вашим сестрицам с шитьем. Мисс Аннабелла, верно, успела без меня перепортить столько шелку, что страшно подумать!

Когда она захлопнула дверцу и карета покатила по улице, Джулия наконец вернулась к Эдварду.

Вдвоем они подошли к дорожной карете сэра Перрана, темно-красной с черным; Джулия, придерживая одной рукой край плаща, другой опираясь на руку Эдварда, забралась внутрь. Холеные – одна в одну – вороные лошади, алая с золотом ливрея форейтора, пышные, непривычно мягкие сиденья навевали мысли о сказочном богатстве и великолепии. Эдвард сел рядом с Джулией, карета тронулась, и вскоре Лечебный зал вместе с Батским аббатством остался далеко позади.

С любопытством поглядывая на друга детства, Джулия пыталась постичь течение его жизни в последние годы. Разумеется, она немало слышала о войне и читала в газетах сообщения о крупнейших битвах; она знала офицеров, которые вернулись домой калеками, и знала семьи, в которых сыновья погибли на судах флотилии адмирала Нельсона в начале войны или позже, в сражениях, руководимых Веллингтоном.

Однако все это было не то, потому что Эдвард знал войну не понаслышке; для него она была главным делом всей его жизни. Джулия тщетно силилась и не могла представить, что чувствует человек в гуще сражения, когда близкий друг погибает у него на глазах, или когда его собственная лошадь, подбитая шальной пулей, падает под ним на всем скаку, или когда долгими часами приходится ехать по жаре Бог весть куда, выполняя приказы… Да, она могла лишь догадываться, как он жил в эти последние годы. Но еще больше ее занимало, что он намерен делать теперь, после разгрома Наполеона.

– Чем ты собираешься заняться теперь, когда в Европе наступил мир? – спросила она. – Вероятно, уйдешь из армии?

Он покачал головой и нахмурился.

– Не уверен, что Европе придется долго жить в мире.

– Значит, ты, как и сэр Перран, считаешь, что Бонапарт не останется на Эльбе? И что союзникам следовало сослать его куда-нибудь подальше?

– Именно так, – серьезно сказал он.

На его щеках заходили желваки, и во взгляде, устремленном на желтоватые каменные дома за окном, появилась такая твердость, что на миг его лицо показалось Джулии совершенно чужим. В конце концов, что она знает об Эдварде Блэкторне?

– Так ты полагаешь, что война растянется еще на годы? – Все же ей очень хотелось понять этого незнакомца.

– Возможно. Хотя точно этого не может знать никто, – оборачиваясь к ней, сказал Эдвард. Его глаза смотрели на нее серьезно, почти сурово, черные брови сдвинулись к переносице. – Все зависит от того, что скажет Франция, когда Наполеон заскучает на Эльбе и снова попытается захватить власть. Армия и бонапартисты слепо преданы своему императору. Правда, народ Франции уже устал от войны и вряд ли сейчас встретит его с распростертыми объятьями… Но скажу одно: если армия снова пойдет за ним, то войне быть, что бы там ни говорили.

Его неожиданная суровость поразила Джулию. Да, он был офицер до мозга костей, и от него исходила почти осязаемая, неведомая ей сила. Джулия искоса разглядывала Эдварда, пытаясь решить для себя, что внушает ей эта сила: восхищение или страх… Страх за его жизнь. Ибо человек не может вечно искушать судьбу на полях сражений, все равно судьба когда-нибудь скажет свое последнее слово.

Она тронула его за рукав, словно желая надежнее привязать его к жизни своим прикосновением.

Эдвард накрыл ее пальцы ладонью.

– Я напугал тебя? – спросил он.

Она кивнула.

– Немного. До сих пор я что-то знала о тебе только по письмам. Но разве слова на бумаге дают истинное представление о жизни на войне? До того, как ты появился, все эти сражения, о которых ты писал, казались мне какими-то ненастоящими, потому что происходили далеко от меня. Но теперь я смотрю в твои глаза и вижу в них палящее испанское солнце, и потные крупы лошадей, и солдат, которые смотрят на тебя в ожидании приказа… Эдвард, тебе когда-нибудь бывало страшно?