Михаил Тухачевский. Портрет на фоне эпохи - Юлия Зораховна Кантор

§ 11

Подпоручик Тухачевский 1-й после пятикратных попыток бежать из германского плена 18 сентября сего года перешел швейцарскую границу у станции Таинген и 16 октября с. г. прибыл в г. Петроград и зачислен в Семеновский резервный полк.

§ 12

Подпоручика Тухачевского 1-го, прибывшего из гвардии Семеновского резервного полка, полагать налицо с 20 сего ноября.

§ 13

Подпоручик Тухачевский 1-й назначается временно командующим 9-й ротой»15.

…Сразу же по прибытии в октябре 1917 года в Петроград Михаил Тухачевский был представлен командиром резервного гвардейского Семеновского полка полковником Р.В. Бржозовским к производству в капитаны. В апрельском послужном списке Тухачевского 1919 года указано: «12.7.1914 – подпоручик л.-г. Семеновского полка… После побега из германского плена представлен для уравнения со сверстниками в капитаны в 1917 г. (18.10.1917)»16. Процесс производства офицера в следующий чин – от его представления, сделанного командиром полка, до приказа по полку на основании приказа по армии и флоту – занимал достаточно долгое время. До Февральской революции 1917 года от представления в следующий чин до приказа по армии и флоту проходило порой 6–7 месяцев, а от приказа по армии и флоту до полкового приказа – около двух недель17. В октябре – ноябре 1917 года производство офицеров в следующий чин приобрело массовый характер.

Утверждение Ставкой Верховного главнокомандования представлений к производству в следующий чин, особенно для героев, бежавших из плена кадровых гвардейских офицеров, являлось в условиях революции формальной процедурой. Представленного к чину капитана 18 октября 1917 года Тухачевского приказом Верховного главнокомандования должны были утвердить в самом конце ноября 1917 года. 10(23) ноября 1917 года ВЦИК и СНК издали декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов. И после «советизации» Ставки Верховного главнокомандования и организации Революционного полевого штаба при Ставке 27 ноября (10 декабря) 1917 года производство в офицерские чины было прекращено, а сама система воинских чинов упразднена. «Во исполнение приказа Военно-революционного комитета при Ставке» солдатам и офицерам Семеновского полка предписывалось 2 декабря снять погоны18. 11 декабря 1917 года поступил приказ провести выборы комсостава в гвардии Семеновском полку 11–13 декабря19.

Позиции офицеров-семеновцев накануне и во время этих выборов разделились. Некоторые принципиально не желали участвовать в выборах, не принимая вообще выборный принцип в назначении комсостава, и под разными предлогами уклонились от участия. Именно в этом вопросе, пожалуй, и проявилось отношение офицеров-семеновцев к революции, в данном случае к ее большевистскому этапу. Революция стала для них воплощением разрушения дисциплинарных основ в армии. Хотя взаимоотношения между офицерами и солдатами в лейб-гвардии Семеновском полку, по сравнению с другими частями армии (в том числе гвардией, в частности лейб-гвардии Преображенском полком), были спокойными, однако и этот полк не мог остаться совершенно не затронутым революционными веяниями20. Приход к власти большевиков семеновское офицерство воспринимало как конфликт между «социалистами», часть которых во главе с Керенским уже стояла у власти, а другая, возглавляемая Лениным, у них ее отнимала. Существенной разницы в социально-политической ориентации между сторонниками Керенского и Ленина офицеры-семеновцы не усматривали21.

Итак, Тухачевский прибыл в Петроград за несколько дней до большевистской революции – 16 октября 1917 года, а известие о ней застало его во Вражском. Он вернулся в Петроград, где разом окунулся в бурлящую смесь новостей, впечатлений, эмоций. Для него, оторванного в течение двух с половиной лет от России, все было ново, а осколки старого, «застрявшие» в памяти, лишь усиливали тревожность этой новизны.

У Тухачевского пока не было опыта «проживания» перемен, произошедших со страной в его отсутствие. Он поневоле переживал их ретроспективно – со слов однополчан. Но эта «ретроспектива» накладывалась на пронзительные ощущения, порожденные сегодняшним днем. Ему не хватало времени анализировать. Стремление Тухачевского наверстать упущенное, участвуя в актуальных событиях, «опрокинуло» прежнюю систему координат, в том числе – нравственных. «Его деятельной натуре, так долго лишенной живой работы, открывалось большое поле деятельности, чему он не мог не радоваться», – вспоминала сестра22.

«Первые недели революции – время психологическое по преимуществу, время обнаженных нервов; время, когда народ больше, чем когда-нибудь, живет только воображением, только чувством, только впечатлениями»23. Состояние 24-летнего Тухачевского в конце 1917 года абсолютно соответствовало этому наблюдению А.Ф. Керенского. Ему нравилась политика действия, и только большевики демонстрировали ее в октябре – ноябре 1917 года. Ситуация в армии его раздражала, он выбрал то, что отвергло большинство, и… стал большевиком.

К большевизму Тухачевский, как уже отмечалось, начал склоняться еще в плену. Он в принципе не интересовался политикой как отвлеченной системой идеологических взглядов. «Революционер порвал с гражданским порядком и цивилизованным миром, с моралью этого мира… Для революционера все морально, что служит революции… Революционер уничтожает всех, кто мешает ему достигнуть цели»24. Тухачевский не был революционером, но был готов пойти вслед за теми, кто поведет Россию по новому пути.

«…По-видимому, он был лишен каких бы то ни было принципов… – обращал внимание Л.Л. Сабанеев. – Он, видимо, готовился в сверхчеловеки»25. И являлся радикалом по мировоззрению: воинствующий, насмешливый атеизм, жажда «новой жизни», порожденная ощущением «упущенного времени», честолюбие, отсутствие жалости к окружающим, замеченное еще товарищами по плену. Нельзя исключить, что «ущербность» происхождения, загнанная в подсознание, сыграла не последнюю роль в выборе пути. Большевизм отвергал сословность. И принадлежность к крестьянству шла теперь скорее в плюс. А дворянство давало возможность почувствовать себя исключительным в пролетарской среде, впрочем, «исключительность» эта уже вскоре стала серьезной помехой, но пока придавала пикантности. Такая «двойственность» импонировала Тухачевскому. Но определяющее значение все-таки имела жажда поступков без полутонов и неопределенности. Потому, учитывая, что его близкие знакомые – профессор Московской консерватории, друг его отца Н.С. Жиляев и «потомственный коммунист» Н.Н. Кулябко – участвовали в революционном движении, его интерес к большевикам и последующее вступление в РКП(б) выглядят вполне логично.

Тухачевский представлял собой явление, весьма не тривиальное для ситуации с проблемой военно-политического выбора, которая стояла перед офицерами бывшей императорской лейб-гвардии. В данном случае речь к тому же шла о «коренном», кадровом офицере одного из двух старейших полков императорской гвардии и русской армии. Несомненные природные военные дарования, сильные профессиональные и боевые качества Тухачевского обеспечили ему уже в 1914 году репутацию одного из выдающихся офицеров полка и полковых лидеров26. Накопленная и не растраченная за время длительного вынужденного «бездельного» пребывания в плену энергия, безусловно, стимулировала его высокую активность на фоне «фронтовой усталости» большинства офицеров-семеновцев. По свидетельству Н.А. Цурикова, «сознание упущенных возможностей», когда «товарищи по полку или по училищу уже командуют батальонами или даже полками», двигало Тухачевским, предпринявшим неоднократные попытки