И приведут дороги - Способина Наталья Ledi Fiona

Я посмотрела на Миролюба, удивленная его откровенности и тому, сколько страсти было в его голосе. А ведь будущее княжества в его руках, не в княжеских. И как знать, вдруг он будет тем, кто закончит эту беспощадную войну? А еще мне в голову пришли мысли из детства. Каждый раз, читая о личности, переломившей ход истории, я гадала, каким был этот человек. Портреты обычно рисовали героя суровым, хмурым, чаще всего некрасивым. И мне всегда было жутко интересно заглянуть за завесу времени и хоть одним глазком увидеть легендарную фигуру. И вот сейчас, глядя на Миролюба, я поняла, что жизнь дала мне шанс увидеть все своими глазами. Человек, шедший рядом со мной, не был ни суровым, ни хмурым и уж точно не был некрасивым. Он был грустным и безгранично усталым. Он не лукавил, когда говорил, что устал от этой войны.

– Скоро все закончится, – непонятно зачем сказала я и сама вздрогнула от своих слов, потому что стоило мне их произнести, как свирские сумерки на миг качнулись перед глазами и реальности вновь смешались. Я потрясла головой, отгоняя морок, и перевела взгляд на Миролюба. Он остановился и посмотрел на меня так, как не смотрел никогда до этого, словно на кого-то незнакомого.

– Отчего ты так сказала?

– Как? – шепотом спросила я.

– Что все закончится вскоре, – тоже прошептал он.

– Не знаю, – честно ответила я. – Мне просто хочется верить, что скоро квары сгинут и будет мир.

Миролюб несколько секунд меня разглядывал, а потом улыбнулся одними уголками губ.

– Будет, ясно солнышко. Будет мир, – ответил он. – Идем. И так мне головы не сносить, что полночи гуляем.

Я прибавила шагу, гадая, померещился ли мне его странный взгляд после этого безумного дня или же нет. Больше Миролюб не проронил ни слова. И хоть он сделал вид, что все это глупый бабский лепет, я видела, что он воспринял сказанное всерьез. Интересно, а что лично он думает о прядущих, да и вообще о возможности влиять на чью-то судьбу? Почему-то он казался мне на редкость здравомыслящим и лишенным предрассудков. Вон и с хванцем общается вопреки неприязни отца, и над легендами подшучивает. Впрочем, услышав про обряд, аж побледнел. То есть в сказки про то, что, пройдя обряд и выжив, получишь способность убить взглядом, верит? Да и на суд Божий сегодня вышел. Получается, и в это верит? Вот как их поймешь? Спросить бы напрямую, но что-то мне подсказывало, что я не должна так поступать. Он, конечно, мне симпатизирует, но это все как началось, так и закончится в любую минуту.

Мы дошли довольно быстро, я даже успела запыхаться: Миролюб, кажется, очень торопился побыстрее сдать меня родне, потому что отпрашивал ненадолго. При этом ничего романтического в нашей прогулке под луной не было вовсе. Впрочем, как и самой луны. Небо сегодня было затянуто облаками. Мне даже казалось, что с минуты на минуту пойдет дождь.

– А если дождь пойдет, ты все равно поутру выедешь? – спросила я почти у самых ворот.

Почему-то мне хотелось продемонстрировать Миролюбу хоть какое-то подобие участия в его жизни. Княжич чуть сбавил шаг, на миг задумался, словно вопрос не сразу до него дошел, а потом просто кивнул, и я поняла, что вновь вырвала его из каких-то своих мыслей. Но он тут же перестроился. Осмотрел меня с ног до головы и спросил невпопад:

– Замерзла?

Признаться, я уже начала подмерзать, но храбро помотала головой.

– Слушай, – вдруг произнес Миролюб, беря меня за локоть и понижая голос, хотя на улице никого не было, – о том, что было сегодня, – никому. Ни про свитки, ни про обряды. Поняла? Не шучу.

В его тоне не было угрозы, скорее предупреждение, но я невольно поежилась, мигом вспомнив княжича перед боем на поляне.

– Ты мог бы и не говорить. Я никому не скажу. Да меня и не слушает тут никто, кроме тебя и хванца, – добавила я непонятно зачем. То ли пожаловалась, то ли поделилась.

Миролюб нахмурился и открыл рот, словно хотел что-то сказать, но потом помотал головой и выпустил мой локоть. Мне оставалось только вздохнуть. Было ясно: возобновить с ним диалог уже не получится. И все же, когда княжич взялся за ручку двери, я перехватила его запястье и спросила:

– Почему ты взял меня сегодня к Олегу?

Он медленно, словно нехотя, обернулся.

– Ты не была против, – последовал совершенно бессмысленный ответ, который звучит обычно для того, чтобы потянуть время.

– Не была, – так же бессмысленно подтвердила я и тут же предвосхитила вопрос: – Я хотела его увидеть, беспокоилась. Но ты зачем меня взял?

Миролюб несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, а потом наклонился к самому моему уху, так близко, что, когда он заговорил, я поежилась от горячего дыхания:

– Ты порой задаешь слишком много вопросов. Не все это любят.

– Ты – не все, – парировала я, не отстраняясь.

По моей коже пробежала волна мурашек от смешка, прозвучавшего прямо в ухо.

– Избаловал тебя брат, да и хванец тоже.

Миролюб отстранился, глядя на меня с легкой улыбкой. Я подумала, что он снова сменит тему, как делал это часто, когда ему не нравилась беседа, однако он неожиданно произнес:

– Видел я, что тревожишься ты о нем.

Я почувствовала благодарность к Миролюбу за то, что он использовал именно это слово. Тревога – это все же не любовь и не наваждение. Пусть он думает, что тревога – единственное, что вызывает во мне хванец. Так всем будет спокойней. Правда ведь? Поэтому я просто кивнула и сказала «спасибо».

А Миролюб добавил:

– Только я жду, что суженая и за меня тревожиться будет.

Сказал он это с улыбкой, но во взгляде не было ни капли веселья. Мне бы насторожиться, но я так устала за этот бесконечный день, что просто коснулась руки Миролюба, которой он все еще сжимал массивную ручку, и совершенно искренне ответила:

– Я за тебя тревожусь. Каждую минуту. Сегодня на поляне у меня чуть сердце не остановилось.

Миролюб разжал пальцы, выпустив ручку, и я покорно отпустила его руку. Не поверил? Но он тут же перехватил мою ладонь и сильно сжал.

Я с замиранием сердца ждала, что он скажет, но он молча смотрел в мои глаза, казалось, целую вечность. Я не могла понять, что выражает его лицо. Свет от фонаря смазывал черты, и мне чудились то гнев, то тоска, то презрение. Наконец Миролюб дернул уголком губ, словно хотел улыбнуться, но вдруг передумал и выпустил мою руку:

– Идем. Не то Радим мне голову снесет.

Голову Радим ему не снес. Встретил молча, коротко велел мне идти к себе, а сам остался во дворе беседовать с княжичем. Я пробралась к приоткрытым ставням в надежде услышать хоть что-то, но именно в этот миг, как назло, начал накрапывать дождь. Сперва он тихо шуршал по деревянным карнизам, а потом припустил с такой силой, что единственным, что я слышала, был дробный перестук капель. В дождливом сумраке даже уходивший княжич показался мне размытой тенью. Не было слышно ни лая Серого, ни скрипа калитки.

Я присела на сундук, ожидая, что вот-вот постучит Радим, чтобы выяснить, где нас с княжичем носило, но время шло, а никто ко мне не приходил. Я долго сидела у окна на сундуке, поджав ноги, и слушала дождь. В голове было пусто: ни страха, ни сожалений. Все это, вероятно, придет завтра, сегодня же я слишком устала, даже чтобы бояться. Лишь окончательно озябнув, я нехотя слезла с сундука. Наскоро переодевшись, забралась в постель, укрылась одеялом до самого подбородка и моментально провалилась в сон.

Брат Альгар,

Я долго не мог приступить к ответу тебе. И не потому, что хочу что-то сокрыть, а потому, что я тоже, как наяву, вижу тебя пишущим эти строки. Как видишь, это письмо на кварском. Твоя беда, брат, в том, что ты желаешь видеть дурное там, где его нет. Я писал на хванском не «в издевку», лишь отдавал дань уважения твоему народу.

Что же до твоего вопроса: тебе ведь не нужны ответы из свитков. Ты ведь хочешь знать, как это чувствую я? Это жажда, не утихающая ни на минуту. Это стремление коснуться своей Святыни. Это возможность успокоиться лишь рядом с ней.