Три дАртаньяна - Сергей Нечаев

Это действительно так: герцог де Люинь, которому в год рождения Людовика было всего 25 лет, особенно угождал дофину своими глубокими познаниями в дрессировке собак и выучке соколов для охоты. В результате Людовик до того привязался к нему, что не мог прожить без него ни минуты, и герцог, став коннетаблем Франции, то есть человеком, осуществлявшим верховный надзор над всеми королевскими войсками, начал играть одну из главнейших ролей при его дворе.

В 1614 году Людовик был объявлен совершеннолетним, но и после этого реальная власть осталась в руках Марии Медичи и ее министра-фаворита. И тогда король, не зная, как ему избавиться от ненавистного маршала д’Анкра, позвал к себе герцога де Люиня.

— Терпеть не могу этого авантюриста, явившегося во Францию и распоряжающегося здесь, как у себя дома! — воскликнул он. Глаза де Люиня недобро заблестели при этих словах, и он решил, что настало время «подлить масса в огонь».

— Совершенно верно, сир, этот Кончини ведет себя совершенно недопустимо…

— Этот проклятый итальянец довел Францию до ужасного состояния, но король Франции — это я! И никто не смеет помешать законному королю быть хозяином в своей стране! А если кто и пытается это сделать, на него у нас всегда найдется управа! Послушайте, де Люинь, у вас есть на примете верный человек, который мог бы помочь нам решить эту проблему?

— Конечно, сир. У меня есть надежный человек.

— Так позовите его сейчас же!

«Надежным человеком» оказался Николя де Витри, капитан королевских гвардейцев, про которого кардинал де Рец (он же Жан-Франсуа-Поль де Гонди) в своих мемуарах писал, что он «был глуп, но отважен до безрассудства». Исполнение коварного замысла было намечено на воскресенье, 23 апреля 1617 года.

В этот день Кончино Кончини явился в Лувр в сопровождении лишь нескольких человек из своей свиты. Капитан де Витри со своими людьми ждал его в заранее намеченном месте. Когда Кончино Кончини приблизился, капитан де Витри неожиданно преградил ему дорогу и выстрелил в него из пистолета…

Сохранилось предание, что, узнав об этом, Людовик радостно воскликнул: — Вот первый день моего настоящего владычества!

Устранение Кончино Кончини полностью отвечало интересам короля: он видел в этом единственный способ избавления от опеки матери. Избавившись от Кончини, Людовик сделал услужливого убийцу маркиза де Витри маршалом, а герцога де Люиня — своей правой рукой и хранителем королевской печати. При дворе тут же пошли разговоры о том, стоило ли устранять маршала д’Анкра, чтобы заменить его на точно такого же фаворита, столь же отягощенного всевозможными титулами и материальными благами.

При этом король велел передать матери, что как добрый сын он будет уважать ее и впредь, но править государством отныне станет сам. После этого Мария Медичи была сослана в Блуа.

По свидетельству очевидца тех событий и активного участника Фронды герцога де Ларошфуко, у Марии Медичи «было мало добродетелей и мало изъянов. Тем не менее после такого блеска и величия вдова Генриха IV была упрятана в тюрьму собственным сыном-королем и кардиналом де Ришелье, обязанным ей своей фортуной. Она была покинута другими королями, ее детьми, которые не решились даже принять ее в своих государствах, и умерла в нищете и голоде».

После физического устранения матери и ее фаворита Людовик XIII подпал под еще большее влияние герцога де Люиня, и внешне стало казаться, что у него нет ни ума, ни достаточного желания для того, чтобы самому заниматься делами и управлением Францией, которая, имея население почти в двадцать миллионов человек, в то время была самым большим государством Европы.

Тот же Франсуа де Ларошфуко характеризует короля так:

«Недомогания, которыми он страдал, усиливали в нем мрачное состояние духа и недостатки его характера: он был хмур, недоверчив, нелюдим; он и хотел, чтобы им руководили, и в то же время с трудом переносил это. У него был мелочный ум, направленный исключительно на копание в пустяках, а его познания в военном деле приличествовали скорее простому офицеру, чем королю».

К этой характеристике стоит добавить, что молодой король был очень капризен и вспыльчив; он сразу хватался за оружие, когда ему казалось, что его авторитету наносится ущерб.

К счастью для французов, в декабре 1621 года герцог де Люинь умер, и его смерть открыла путь к высшей власти Арману-Жану дю Плесси, герцогу де Ришелье. Об этом человеке мы подробно расскажем ниже, а пока лишь отметим, что король тут же попал под влияние своего нового и такого блестящего приближенного. Да и все вокруг, трепеща от ужаса и негодования, в конце концов вынуждены были склониться перед могуществом де Ришелье.

В 1624 году Людовик XIII сделал де Ришелье своим первым министром. Несмотря на странность их союза, следует отдать им должное: они создали гармоничный и отлично работавший политический альянс.

С одной стороны, с тех пор и до самой своей смерти в 1642 году де Ришелье оставался центральной фигурой на политической сцене Франции, а личность монарха, который проявлял серьезный интерес только к военному делу, находилась как бы в тени великого министра.

С другой стороны, традиционное изображение Людовика как послушной марионетки в руках хитроумного де Ришелье все же далеко от действительности. Будучи человеком очень осторожным, де Ришелье предпринимал все свои самые важные шаги только с одобрения короля.

Действительно, король постоянно с кем-то воевал: то он подавлял своих вассалов, то громил восставших крестьян, то руководил Итальянской кампанией, то оккупировал Лотарингию… Осада Ла-Рошели и разгром гугенотов стали вершиной его успехов в этой области. По словам Александра Дюма, капитуляция мятежной Ла-Рошели стала «важным политическим событием царствования Людовика XIII и крупным военным предприятием кардинала».

Следует особо подчеркнуть, что де Ришелье никогда не стремился поучать короля и доминировать над ним. Как результат, с его появлением Людовик XIII сильно изменился. Вместе они составили высокоэффективный тандем, вместе работали над десятками проектов, направленных на то, чтобы Франция стала страной еще более великой, процветающей и блистательной.

«Я дарую своим подданным справедливость», — любил говорить Людовик XIII. И французы оценили это, дав королю прозвище Людовик Справедливый. Одно лишь нельзя не признать: сын Генриха IV нередко путал понятия «справедливость» и «суровость». Однако рядом постоянно был де Ришелье, на которого всегда можно было переложить ответственность за любое излишне жесткое и даже жестокое решение, за любой арест без суда и следствия или казнь.