Храм Фортуны II - Эндрю Ходжер

— Извини, трибун, — вздохнул Друз. — Рад бы тебе помочь, но не могу. Закон говорит, что таких преступников нельзя оставлять в живых. Хотя дрался он совсем неплохо и я бы с удовольствием поставил на него в следующий раз...

Ливия удовлетворенно вскинула голову и отвернулась, глядя на арену, где Гермес, приставив острие трезубца к горлу лежавшего на песке Феликса, ожидал приговора зрителей.

Тиберий вдруг оставил уже пустую чашу и выпрямился. Его холодные бледные глаза уперлись в Сабина.

— У меня есть к тебе предложение, трибун, — сказал он негромко и по обыкновению медленно.

Сабин поднял голову и встретил взгляд цезаря.

— Слушаю тебя принцепс, — произнес он.

— Твой любимец останется в живых, больше того, ему будет возвращена свобода, — продолжал Тиберий. — Но за это я потребую от тебя оказать мне одну услугу.

Наступила пауза.

Сабин пытался привести свои мозга в порядок и осмыслить сказанное цезарем; Тиберий молча смотрел на него, Друз и его приятели открыли рты от изумления, а императрица Ливия, сообразив, что сын хочет сделать ей очередную пакость, гневно раздувала ноздри.

— Я согласен, принцепс, — сказал наконец трибун. — Если только эта услуга не потребует от меня поступиться моей честью солдата и гражданина.

Тиберий чуть улыбнулся.

— Не потребует, — сказал он. — Это будет, собственно, услуга не мне, а Риму. И если ты сочтешь, что обстоятельства того требуют, то можешь в любой момент сойти со сцены. Это я говорю тебе при свидетелях.

— В таком случае, — сказал Сабин, — повторяю: я согласен.

— Отлично, — ответил Тиберий и посмотрел на Друза. — Сынок, соблаговоли распорядиться, чтобы этого человека на арене освободили.

— Ну ты даешь, папа, — с уважением сказал Друз. — Я буду рад выполнить просьбу моего друга Сабина.

— А римские законы для вас что, уже не писаны? — вдруг взорвалась Ливия, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться ногтями в лицо послушного сыночка.

Тиберий окинул его холодным взглядом.

— Теперь в Риме только один закон, — произнес он, отчетливо выговаривая каждое слово. — Воля цезаря.

Снова повисла тишина. Потом Друз смущенно кашлянул. Даже ему было не по себе от этой сцены.

Ливия вдруг резко поднялась с места и отрывистым шагом вышла из ложи. Все посмотрели ей вслед. Кроме Тиберия.

— Распорядись насчет того человека, сынок, — повторил цезарь и посмотрел на Сабина. — Так мы договорились, трибун?

Тот молча кивнул,

Глава IX

Германик за Реном

Пока в столице торжественно праздновали его победы, командующий Ренской армией и наместник обеих провинций Германии продолжал свой успешный поход в глубь вражеской территории.

После того, как ему удалось — хоть и с немалым трудом — все же усмирить бунт в войсках и восстановить дисциплину, ситуация на границе перестала быть критической, но по-прежнему внушала серьезные опасения. Как Германику, который, будучи проконсулом, нес ответственность за порядок на вверенных ему территориях, так и в Риме, где Ливия с Тиберием, с одной стороны, радовались, что мятеж удалось подавить и граница вновь под защитой, но с другой — крайне опасались, что удачные военные действия еще больше укрепят авторитет Германика, а тогда они уже не смогут бесконтрольно править в стране.

Поэтому каждый из них и начал действовать согласно своим принципам и характеру.

Германик сначала безжалостно расправился с зачинщиками бунта — лишь немногим удалось удрать за реку и скрыться в лесах, а потом со всей суровостью взялся вершить суд по многочисленным жалобам легионеров.

Он из своего кармана выплатил солдатам прибавку к жалованью, под свою ответственность уволил в запас тех, кто выслужил двадцать лет, а остальных ветеранов распорядился использовать только в гарнизонах. Затем командующий со всей тщательностью разобрался с претензиями, которые рядовые высказывали к своим офицерам.

В результате многие трибуны и центурионы были заменены теми людьми, которых легионеры сами выбрали; даже один легат вынужден был подать в отставку и, затаив обиду, уехал в Рим. Но Германика нисколько не волновало то, как в столице отнесутся к его действиям. Он был глубоко убежден, что поступает справедливо, а значит, готов был в любой момент дать отчет в своих поступках

А тем временем, пока его приемный сын, не жалея сил, восстанавливал закон и порядок в обеих Германиях, Верхней и Нижней, сам Тиберий испытывал постоянную тревогу по поводу событий на границе.

Будучи человеком болезненно подозрительным, крайне недоверчивым и пугливым, цезарь просто не мог понять благородного поведения Германика. У него не укладывалось в голове, как можно было отказаться от верховной власти, предложенной ему легионами? Как можно было не воспользоваться моментом и не стать первым человеком в Риме?

Узнав о бунте на Рене, Тиберий перепугался до того, что даже написал приемному сыну униженное письмо, в котором просил, просто умолял, повременить еще немного. Дескать, он, цезарь, совсем старый и больной, недолго уже ему осталось жить, и тогда Германик получит свое наследство.

Открытый, искренний, благородный молодой человек ни за что не нарушил бы присягу, как то и предвидела Ливия, но Тиберий по-прежнему жил в постоянном страхе.

Агенты императрицы перехватили это письмо, и Германик никогда не получил его. Иначе он бы весьма удивился такому странному раболепию своего приемного отца, наследника, назначенного Божественным Августом, и, возможно, начал бы подозревать, что власть досталась цезарю не совсем честным путем. А уж если и не сам Германик пришел бы к такому выводу, то эту мысль наверняка подкинул бы ему кто-нибудь из друзей или офицеров свиты. Этого уж Ливия никак не могла допустить.

Видя, что Германик не собирается становиться главарем мятежа, Тиберий несколько успокоился и принял в отношении его другую тактику. Он стал везде и всегда до небес превозносить благородство и военные таланты своего приемного сына, выступал на эти темы на каждом заседании сената, а самому Германику слал одно за другим льстивые хвалебные письма. Тут уже Ливия не вмешивалась.

А Германик принимал все это за чистую монету. У него, правда, оставались в душе некоторые сомнения, посеянные там сенатором Гнеем Сентием Сатурнином и подтвержденные трибуном Кассием Хереей, которого он очень ценил и уважал, но, по здравому размышлению, Германик пришел к выводу, что цезарь, видимо, просто очень наивен. Он явно не участвовал ни в каких интригах, а если и так, то наверняка делал это помимо своей воли, став жертвой обмана или клеветы.

Будучи сам воплощением порядочности, Германик и в других людях хотел видеть только хорошее. Поэтому он отвечал Тиберию в столь же дружеском и почтительном тоне, не осмеливаясь намекнуть на неблаговидную роль Ливии, которую та играла в политической жизни страны. Молодой полководец решил сначала довести до победного конца Ренскую кампанию, а потом уже вернуться в Рим и откровенно поговорить с цезарем относительно его матери. Вот тогда прояснится и дело Постума, и другие придворные тайны. И снова в цезарской семье воцарится мир и согласие, как при Августе.