Сталинские войны: от мировой войны до холодной, 1939–1953 - Джеффри Робертс

Москва длительное время культивировала сталинский имидж, как миротворца и посредника. И даже Шуленбург телеграфировал в Берлин, что он «убеждён в том, что Сталин будет использовать своё новое положение для личного участия в поддержке и развитии хороших отношений между Советами и Германией». За сталинским назначением премьером последовала серия дополнительных умиротворяющих сигналов. 8 мая новое агентство ТАСС опубликовало опровержение слухов о концентрации войск вдоль советской границы. На следующий день Советы сняли дипломатическое признание правительств-в-изгнании оккупированных Германией Бельгии, Норвегии и Югославии. 12 мая Советский Союз признал антибританский режим в Ираке. 24 мая Шуленбург доложил домой, что сталинская политика «прежде всего направлена на избежание конфликта с Германией». В начале июня, после нападения немцев на Крит, последовал быстрый отказ Советов от признания греческого суверенитета. Сталинская миротворческая кампания достигла оргазма 13 июня 1941 года с публикацией ТАСС государственного опровержения слухов о конфликте и угрозах между Советским Союзом и Германией. СССР, заявил ТАСС, будет твёрдо соблюдать советско-германский договор о ненападении, как и Германия, и вся противоположная информация является ложью и провокацией. Этот документ опровергал, что Германия выдвинула новые требования к СССР, но намекал, что переговоры будут проводиться. В оставшиеся дни мира Советы сделали дополнительные намёки Германии, что они открыты для переговоров.

Сигнал, вводящий в заблуждение

Сталин, великий реалист и циник, действительно надеялся, что такие жесты заставят Гитлера отказаться от своих намерений? Сталинские глубокие размышления и расчёты в дни и недели до немецкого нападения на Советский Союз остались неизвестны. Однако очевидно, что Сталин думал, что Гитлер не начнёт войны летом 1941 года, и что дипломатия сохранит мир так долго, как будет необходимо.

Для начала, сигналы, исходящие от советско-японского договора о нейтралитете, со сталинской точки зрения давали два пути развития. Москва и Токио разговаривали 18 месяцев назад о подписании советско-японской версии нацистско-советского пакта, что закончилось тогда их спором о границах, рыболовных правах и японской концессии на добычу нефти на северном Сахалине. Финал следующего тура переговоров имел место в ходе европейского турне Мацуоки в марте-апреле 1941 года. Мацуоки посетил Москву в марте и, снова, в апреле, направляясь в Берлин на беседу с Гитлером. Мацуоки не знал, что Гитлер замыслил начать войну с Россией, и в своей беседе со Сталиным 12 апреля он не давал намёков, что тревожится за советско-германские отношения. Если Гитлер имел склонность к войне, полагал Сталин, он должен был отвратить своего японского союзника от пакта с Советским Союзом. Японская готовность подписать договор о нейтралитете была позитивным сигналом как из Берлина, так и из Токио. Во время последовавших событий в Югославии Сталин чувствовал, в противоположность посланиям Гитлера о его миролюбивых намерениях, что тот отбросил долгосрочные советские предложения о том, что японцы должны отдать свои экономические права на северный Сахалин и подписать договор о нейтралитете.

Затем сыграл роль Шуленбург, совершивший новое Рапалло, видимо истинно веривший в восточную ориентированность немецкой внешней политики и в альянс с Россией, чьи доклады в Берлин часто давали позитивные пояснения советско-германским отношениям. В середине апреля 1941 года он вернулся домой для консультаций. Когда он встретился с Гитлером 28 апреля, фюрер горько жаловался на советские действия в ходе югославского кризиса. Шуленбург защищал советское поведение и преданно убеждал Гитлера, что «Сталин готов сделать даже дополнительные уступки». Но беседа завершилась на неопределённой ноте, и Шуленбург возвратился в Москву в начале мая с глубокими дурными предчувствиями о германо-советских отношениях. На первой встрече 5 мая Шуленбург дал Деканозову фактически точный доклад о своих дискуссиях с Гитлером, выделив отношение фюрера к эпизоду советско-югославского договора. Шуленбург больше беспокоился, однако, о сообщениях о приближающейся войне между Россией и Германией, и сказал, что сделает что-нибудь, чтобы притушить эти слухи. Деканозов спросил, что можно сделать, но Шуленбург только сказал, что они оба подумают об этом, и, встретившись снова, дополнительно обсудят. На второй беседе 9 мая Шуленбург предложил, чтобы Сталин отправил письма Гитлеру и другим лидерам «Оси», разъяснив мирные намерения Советского Союза. На это Деканозов предложил совместное советско-немецкое коммюнике, и Шуленбург также поддержал эту хорошую идею, но заметил, что действовать надо быстро. На третьей и последней беседе 12 мая Деканозов сообщил, что Сталин согласился на совместное коммюнике и обмен писем с Гитлером о слухах о войне, но, что Шуленбург должен обговорить текст с Молотовым. В этот момент Шуленбург отступился от этой личной инициативы, сказав, что он не уполномочен вести такие переговоры. Тем же вечером Деканозов встретился со Сталиным и около часа, вероятно, докладывал о своих беседах с Шуленбургом.

Инициатива Шуленбурга была сугубо личной, но он был немецким послом, и притом только что вернулся в Москву после встречи и беседы с Гитлером в Берлине. Сталин мог принять его подход к Деканозову, как официальное информационное зондирование. Эта интерпретация также пригодна в связи с ростом понимания в Москве, что возможен раскол в немецких руководящих кругах между сторонниками войны с Советским Союзом и теми, кто предпочитает дополнительное сотрудничество с СССР. В этом свете шуленбурговские зондирования выглядят доказательством активности «партии мира» в Берлине. «Теория раскола», как называл её Габриэль Городецкий, циркулировала по Москве в той или иной форме с прихода Гитлера к власти. Эта вера отражала реальность сильной рапаллской традиции в Германии, но она была подавлена марксистской догмой о разделении немецкого капитализма между группами, которые предпочитают территориальную экспансию на восток, и теми, кто желает торговать с Россией. Московская предрасположенность верить в существование «ястребов» и «голубей» в Берлине была усилена многими донесениями советской разведки, включая те, которые были организованы двойными агентами гестапо, внедрёнными в московские шпионские круги в Германии.

Другим событием, которое казалось подтверждало теорию раскола, был драматический полёт заместителя Гитлера Рудольфа Гесса в Британию в мае 1941 года. Гесс перелетел в Британию с персональной миссией заключить мир между Британией и Германией. В Москве этот поворот в делах выглядел таким образом, что целью Гесса было установление мира, который, в свою очередь, проложит путь для англо-германского альянса против большевистской России. Более оптимистичным взглядом было то, что дезертирство (если это дезертирство) Гесса было дополнительным доказательством раскола между теми, кто хочет войны с Россией и теми, кто видит Британию главным врагом. Дезертирство Гесса окрашивало сталинский взгляд на многие донесения разведки о возможной атаке Германии в чёрные тона недоверия. Были ли донесения точны, или были ли слухи распространены теми, кто хотел развязать советско-германскую войну? Сталинские подозрения с этой точки зрения далеко не беспочвенны. Британия использовала дело Гесса для сеяния раздоров в советско-немецких отношениях путём распространения слухов, что он прилетел с официальной миссией формирования англо-германского альянса против России. Ужасной иронией было то, что когда англичане начали убеждаться, что Германия готовит вторжение в Россию, и попытались предупредить Сталина об опасности, им не поверили. В беседах с Майским 2, 10, 13 и 16-го июня британские официальные лица давали ему точные данные о немецких войсковых перемещениях вдоль советских границ. Майский своевременно доложил эту информацию в Москву, но от этого было мало толку.

В этой неясной ситуации Сталин использовал свой собственный разум для оценки гитлеровских намерений: для Германии не было смысла поворачивать против России до того момента, пока с Британией не будет покончено. Зачем начинать войну на два фронта, когда Советский Союз совершенно явно не представлял опасности для Германии? В мае 1941 года Сталин говорил выпускникам военных академий Красной Армии, что Гемания разгромила Францию в 1940 году потому, что воевала на одном фронте, но проиграла первую мировую войну потому, что сражалась на двух фронтах. Это разумное объяснение было усилено во многих докладах разведки, доставленных ему. Например, 20 марта 1941 года генерал Филипп Голиков, начальник советской военной разведки, представил итоговый доклад о временнОм порядке немецких военных действий против СССР. Голиков сделал вывод, что «наиболее вероятным сроком для начала военных действий против СССР является момент после победы над Англией, или после заключения с ней почётного мира. Слухи и документы, гласящие о том, что война против СССР неминуема весной 1941 года, должны рассматриваться, как дезинформация, исходящая от Англии, или, возможно, от немецкой разведки». Голиковский итоговый рапорт Сталину, однако, давал информацию о концентрации немецких (и румынских) войск вдоль советской границы в более взвешенной манере. 5 мая, например, Голиков докладывал, что количество немецких дивизий, сконцентрированных на советской границе, за последние два месяца увеличилось с 70 до 107, включая увеличение танковых дивизий с 6 до 12. Голиков вдобавок указал, что Румыния и Венгрия имеют суммарно 130 дивизий, и что немецкие силы вдоль советской границы ещё более увеличились после окончания войны с Югославией.