Газета "Своими Именами" №47 от 22.11.2011 - Газета "Своими Именами" (запрещенная Дуэль)

Февральская революция 1917 года всем вскружила голову «демократией», эта же волна демократического фурора вторично захлестнула Россию в 1991 году.

Людям всегда было свойственно сравнивать время, в котором они живут, с временем прошедшим. Сегодняшнюю эпоху, сложную и противоречивую, любят сравнивать с советской эпохой, конечно, не в пользу последней. Но ведь была и предшествующая эпоха «буржуазной демократии», о которой почему-то мало вспоминают. А ведь как тогда, так и сегодня, процесс переосмысления ценностей коснулся буквально всех сфер жизни. Не миновал он и осмысления роли церкви, её взаимоотношений с государством.

На мой взгляд, сегодняшняя церковь не выполнила заповеди апостола Иоанна – дети, храните себя от идолов, - о которой говорил Сергей Булгаков. Церковь сотворила из нашей нынешней «демократии» идола, пойдя на сговор с нынешними пвсевдодемократами.

Смысл его речи, отрывок из которой публикуется ниже, актуален и сегодня. Чувствуем ли мы меру творимого или вновь подвергаемся старым соблазнам?

Чтим ли мы заповеди русских мыслителей? В этом острота новой и в то же время старой проблемы.

Итак, слово Сергею Булгакову. Вадим Куличенко

«Значение переворота, происшедшего в России, не ограничивается русской жизнью, он есть грандиозное событие и во всей мировой истории, её всеобщий сдвиг. Весь мир изменился с русской революцией, появилось иное соотношение государств, иное самосознание империализма, иные задачи войны и мира. Это ясно для многих, для большинства.

И прежде всего, нам надлежит осознать церковную свою стихию в её своеобразии и не смешанности, и, в частности, надлежит точнее провести грань, устанавливающую различие между церковью и демократией, отвергнуть церковный соблазн демократии. Последний же возникает тогда, когда мы самую церковь начинаем мерить демократией, вместо того чтобы эту последнюю судить по меркам церкви.

Возлюбленный ученик Христа, Иоанн, любовно предостерегал духовных чад своих: «дети, храните себя от идолов» (Иоанн, 5,21). И это изрёк он, конечно, и для всей церкви, и на все времена. Всегда подстерегает нас опасность идолопоклонства, хотя самые идолы и меняются в истории. Идолопоклонство связано с затемнением церковного сознания и изменою высшим и безусловным ценностям ради относительных и условных, смешением временного и преходящего с пребывающим и вечным.

Когда церковь, после короткой и радостной поры первохристианства, вступила на суровую и трудную стезю истории, её обстали соблазны смешений: царство не от мира сего и свыше мира сего смешалось с царством этого мира - повторилось как бы искушение в пустыне, растянувшееся на всю мировую историю. Много жертв принесла церковь ради этого соблазна, много ущерба потерпела. На западе таким соблазном явилась светская власть папы, притязавшего на оба меча, мирской и духовный, на востоке ту же роль играла священная империя православных царей. Там и здесь церковь ради этого облеклась в железо и латы. На западе загорелись костры инквизиции, и были объявлены ересью и ложью начала свободы для веры и мысли…

На востоке, как и на западе, церковь стала недуговать государственностью вследствие недолжного смешения обеих этих областей. Как ни была глубока и значительна идея православного царства сама по себе, но всё труднее становилось узнавать её в истории, где монарх принимал обличье языческого Ксеркса, а на церковную жизнь тяжело ложилась казёнщина. Соблазн церковный утверждался в неразрывной формуле: «православие и самодержавие», которые рассматривались как нерасторжимое и существенное единство. Но грянул удар грома, и от трона самодержавия остались одни щепы….

Но здесь-то, на пороге новой эпохи, в трудную минуту исторической растерянности и смущения нас опять подстерегает новый и вместе старый соблазн: отдаться новому господину, склониться перед новым идолом. Таким последним в наши дни является не самодержавный монарх, но самодержавный народ, демократия. И перед новым самодержавием привычным жестом сгибаются колена, за страх или за совесть. Однако не должно сгибаться высшему началу перед низшим, и неуместно церкви заискивать пред демократией. В сей час исторического испытания по-новому предостерегающе звучит нам слово апостола: «Дети, храните себя от идолов».

Без сопротивления сданы были старые позиции, которых некому оказалось защищать. Церковное общество с открытым сердцем пошло навстречу свободе народной, обещанной народовластием, оно слилось с народом в его политической весне. И вместо «истинно русских», монархических начал стали всё чаще провозглашаться «демократические». В церковных кругах стала всё настойчивей подчёркиваться приверженность православия к «демократии» и желание на все лады «демократизировать» православие; это почти становится требованием хорошего тона в наши дни. Пастыри и люди церкви в большинстве случаев искренне, не за страх, а за совесть идут с народом в его освободительном порыве. Ибо всегда была народна и жила с народом наша церковь. В ней нет того аристократизма князей церкви, воинствующего клерикализма и политиканства, которые отличают католичество, вызывая ссору государства с церковью. Православие есть, действительно, народная церковь, даже больше того: по бытовому своему укладу простонародная, мужицкая. Поэтому нет ничего странного и неожиданного в этом дружелюбии церкви по отношению к демократии.

Но именно потому и тем в большей степени существует для православия соблазн демократии, эта готовность мерить себя по демократии, превратив её в идола, в какого ранее превращено было самодержавие. Поэтому-то и надлежит настойчиво различать природу православия и демократии: между ними возможно и сближение, и расхождение, в зависимости от того, чем духовно оказывается демократия (выделено мною. – В.К.).

Смешанию этих различных стихий благоприятствует и самоё строение православной церкви, которое извне легко сближается с демократическим, именно её соборность. Соблазн демократии религиозно не существует для католичества, поскольку оно держится на власти клира, возглавляемого папой: подчинение и дисциплина скрепляют здесь тело церковное, торжествует монархическое начало, осуществляемое папой через посредство клира, а народ церковный остаётся безгласен. Хотя и в православии в полной мере признаётся иерархия, и епископат с клиром занимают необходимое место, однако единство церковное устанавливается не только иерархической дисциплиной, но и некой силой, именуемой соборностью и определяемой как единство в любви и свободе. И вот эту-то идею православной соборности, при современной притупленности церковного самосознания, легко подменить или смешать с идеей народовластия, господства «воли народной» в делах церковных, такого же, как и в государственных. Разве не наблюдается подобное смешение теперь на наших церковных собраниях, епархиальных съездах и т.п., где вопросы решаются борьбою отдельных церковных групп, а соборность понимается как господство захватившего власть большинства? Такое проникновение начала демократии в церковную жизнь означало бы обеднение и обмирщение последней.

Церкви нужна свобода, которой лишена она была при старом строе. Если ей даст это благо демократия, она будет ей признательна, но что может прибавить церкви эта её «демократизация»? Разве и без этого не была она с народом в его радости и печали? Или не народны были великие угодники русской церкви, преподобные Сергий и Серафим? Или не народны отец Амвросий Оптинский и другие чтимые старцы, которые блюли и блюдут совесть народную в такой мере, в какой это и не снилось демократии? Нет, русскому православию нечему в этом отношении учиться у демократии, оно должно оставаться, прежде всего, самим собой во всей серьёзной важности своего вероучения. Тем самым и через то оно и пребудет, если не «демократическим», то народным.

Да и что же такое, наконец, есть эта демократия, к которой желает, во что бы то ни стало приблизиться часть нашего церковного общества? Что представляет собой в религиозном смысле эта «воля народная», на которую теперь ссылаются как на высший и непререкаемый авторитет? Есть ли народ демократии именно тот самый народ, о котором говорит апостол, обращаясь к своей пастве: вы «род Божий, царственное священство, народ святой»? Очевидно, ещё нет, ибо демократия может иметь разное лицо, и воля народная способна определиться различно. Одна и та же «демократия» иерусалимская вопияла «Осанна» и постилала ризы свои на пути при входе Господнем в Иерусалим, но она же несколькими днями позже изъявляла «волю народную» воплем: «Распни, распни Его!».

Очевидно, воля народная одинаково способна как вдохновляться истиной, так и затемняться ложью, доходя до зверства, тирании, кощунства. Суеверное преклонение пред «волей народной», лежащее в основе культа демократии, родилось из обожествления греховного человека, взятого в множественности или совокупности своей. Глашатаем этой веры ещё в XVIII веке явился Руссо, веривший, что существует «общая воля, которая постоянна, незыблема и чиста», причём её нужно только выявить или открыть всеобщим голосованием. Она, эта воля, обладает истинностью, она и есть самодовлеющий путь, истина и жизнь.