Слепой. Обратной дороги нет - Андрей Воронин

Лещ вынул телефон из кармана, глянул на дисплей и нажал кнопку соединения. Фуражка мешала ему, и он содрал ее с потной макушки, которой тут же приятно коснулся прохладный весенний ветерок.

– Ну? – сказал в трубку старший инспектор ДПС Полещук по кличке Лещ.

Трубка что-то быстро заквакала ему в ответ. Лещ послушал, сказал: «Понял» – и, прервав соединение, повернулся к своим орлам.

– Заканчивайте без меня, – скомандовал он. – Жмуриков в землю, тачку – к Лысому в гараж. Мне отъехать надо.

Ворона, которому все еще было не до разговоров, только коротко кивнул, продолжая баюкать свой омлет. Зато Запятая, из-за которого они чуть не облажались, все не мог угомониться.

– Так жмурик-то только один, – заявил он. – Телка-то еще живая! Видишь, тая… Может, я ее… того? Все равно ведь…

Лещ молча надел фуражку, а потом поднял руку с пистолетом, расположив воняющее пороховой гарью дуло так, что между ним и переносицей Запятой осталось не больше десяти сантиметров. Он подержал его так ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы Запятая обгадился и позеленел, а затем развернулся всем корпусом вправо и выстрелил. Баба перестала выть, опрокинулась навзничь и замерла – с широко раздвинутыми ляжками и вся в грязи и кровище, как после зверского группового изнасилования.

– Можешь попользоваться, пока теплая, – сказал капитан Полещук Запятой и, не интересуясь его реакцией, пошел к своей машине.

Он открыл багажник, выкинул на землю лопату и мешок с известью, а потом, все еще избегая смотреть на Запятую, сел за руль. Патрульная «девятка» резко стартовала с места, подняв облако густой пыли, и вскоре выехала на шоссе, оставив позади жидкий придорожный лесок, где стоял четверть часа назад остановленный для проверки документов серебристый «пассат» с черниговскими номерами.

До открытия пляжного сезона оставалось еще без малого месяц, хотя аборигены – в основном безбашенные пацаны и жилистые приверженцы здорового образа жизни – уже вовсю ныряли с волнолома, распугивая наглых, разжиревших на городских отбросах чаек, которые деловито ковыляли по корявому бетону или качались на волнах, как целлулоидные утки.

Отдыхающих тоже пока было негусто. Половина летних кафе на Дерибасовской еще не открылась, да и те, что были открыты, не могли похвастаться большим наплывом посетителей. Костя Шекель медленно шел по тротуару, чувствуя, что зря теряет время. На руках у него чешуйчатым бревном лежал до полного обалдения накачанный транквилизаторами молодой кайман с замотанной пластырем пастью, а на плече сидела облезлая мартышка в засаленной красной юбочке, под которой скрывался памперс. Крокодилий хвост безжизненно свешивался у Кости из-под локтя, при каждом шаге похлопывая его по бедру, а мартышка моргала по сторонам слезящимися карими глазенками и время от времени, будто спохватившись, принималась суетливо рыться у Кости в волосах, что-то такое оттуда выбирая и немедленно отправляя в рот. Глядя на нее, можно было подумать, что у Кости в прическе полным-полно паразитов; кстати, бывало, что некоторые именно так и думали, о чем свидетельствовали задаваемые Косте ехидные вопросы: дескать, а что это ваша обезьянка ест? Вы туда нарочно что-нибудь вкусненькое кладете или оно там само, гм… заводится?

Костя Шекель на такие вопросы не обижался, потому что вопрос, если он не риторический, во-первых, означает, что тебя заметили и тобой заинтересовались, а во-вторых, как правило, требует ответа. А вопрос и ответ – это уже общение, в ходе которого человека не так уж трудно расподожить к себе, охмурить, окучить и в конечном итоге выставить на энную сумму. Поэтому Костя Шекель подробно, обстоятельно объяснял, что такое поведение свойственно всем обезьянам и означает у них знак наивысшего доверия. Кроме того, продолжал он, перебирая друг другу шерсть, обезьяны находят и едят вовсе не паразитов, как считают некоторые далекие от зоологии товарищи, а кристаллики соли, которые для них являются лакомством. Вот у вас, девушка, извините за нескромный вопрос, паразитов нет, правда же? Не бойтесь, она не кусается! Сейчас, привыкнет чуть-чуть… Смотри, Маруся, какая красивая тетя! Вот видите? У вас тоже ищет. Значит, вы ей понравились. И не ей одной, чтоб вы знали… Обними тетю, Маруся. Ай, молодец! Теперь поцелуй… Умница! Мне бы на твое место, я б ничего больше в жизни не хотел… Снимай, Гена. С вас двадцать гривен, фотография будет готова завтра, в это же время. Хотя, если хотите, можем договориться как-нибудь по-другому… Да, вы совершенно правы, бартером! Маруся, иди к папочке, тетя шуток не понимает…

Вдоль улицы со стороны моря тянуло ровным свежим ветерком, каштаны готовы были вот-вот зацвести. Костя шел, кивая знакомым, которых у него здесь было великое множество: официанткам в уличных кафе, продавцам, что выглядывали из магазинов, уличным торговкам, инвалиду дяде Саше с его говорящими весами, которые на всю улицу предлагали прохожим измерить рост и вес, освобождая тем самым дяди Сашин речевой аппарат для более приятных дел – для курения, сплевывания под ноги и потягивания пивка из пластмассового стакана. Гена Шнобель плелся рядом, шаркая растоптанными босоножками сорок шестого размера – высоченный, тощий, нескладный, сгорбленный под тяжестью архаичного «Зенита», что свисал с его длинной угловатой шеи на засаленном ремешке. На перекрестке этот поц, забыв, наверное, на кого похож, вдруг вздумал клеиться к молоденькой милиционерше, которая стояла там, улыбаясь весеннему солнышку, и делала вид, что следит за соблюдением водителями и пешеходами правил дорожного движения.

Вопреки ожиданиям Кости, Гену не послали подальше после первых же двух сказанных им слов. То ли милиционерша пребывала в распрекрасном настроении, то ли вкус на мужиков у нее был не совсем обычный, но беседа у них завязалась очень даже оживленная, можно даже сказать, бойкая. Поскольку торопиться все равно было некуда, Костя Шекель отошел в сторонку, сунул Гениного тезку под мышку, как батон вареной колбасы, и, порывшись в карманах, закурил сигаретку. Кайману, хоть и был он под кайфом, такое обращение не понравилось – он начал вяло извиваться, вертеть заклеенной мордой, перебирать лапами в воздухе и дергать хвостом. Весила эта сволочь немало, держать ее, извивающуюся, под мышкой было неудобно, и Костя опустил крокодила на асфальт, для верности обмотав вокруг кулака конец цепочки, пристегнутой к ошейнику на бронированной крокодильей шее. Кайман пополз куда-то, но цепочка была коротка, и он, напоследок пару раз дернув хвостом и мотнув башкой, улегся у Костиных ног