Выход из мёртвого пространства - Георгий Литвин

После войны прошло уже больше сорока лет. И ответы на вопросы, возникавшие у меня еще тогда, я не нахожу до сих пор. Не нахожу ни в работах откровенных прославителей "великого полководца всех времен и народов", ни в трудах честных, объективных историков, располагающих обилием фактов, документов, могучей методологией и средствами анализа. Чего же они-то боятся? Поэтому формулирую эти вопросы вновь.

Как понимать утверждение, что к началу войны наша страна исчерпала все возможности для укрепления обороны, хотя уже к концу сорок второго наше оборонное производство догнало промышленность Германии?

Как соединить утверждение о миролюбии "вождя", его заботе о народе, якобы исключавшей огромные военные расходы, и миллионы уничтоженных и брошенных в лагеря, что, естественно, повлияло и на обороноспособность?

Огромное оборонное строительство военных лет было вызвано переводом промышленности в безопасные районы или ошибками, совершенными в предвоенные годы? Ведь ясно было, что военные объекты на западе прежде всего подвергнутся бомбардировкам, почему же не строили хотя бы часть из них на востоке?

Неужели ответы на эти вопросы мне придется ждать еще сорок с лишним лет? Боюсь, что не дождусь, несмотря на выдающиеся успехи геронтологии...

Продолжу с того места, на котором прервался. К моему бывшему однокурснику подошел какой-то офицер, видимо из вышестоящего штаба, и передал приказ: перекрыть дорогу на Орджоникидзе.

Через полчаса танкисты, пехота, а за ними и мы двинулись в путь. Вскоре наши спутники начали занимать боевые позиции, а мы продолжали "мерить километры" в сторону Орджоникидзе. Оттуда по железной дороге добрались до нового места: здравствуйте, навоевались!

А сюда опять уже перегнали из авиаремонтных мастерских латаные-перелатаные И-16. Можно летать, можно драться.

М не знали, что в первых числах ноября враг попытался прорваться к Орджоникидзе в районе селения Гизель. Нёмцы из кожи вон лезли, но сами оказались в окружении. Силы их иссякли. С трудом вырвались из кольца и окончательно завязли в обороне.

Вскоре после ноябрьских праздников я опять встретил на аэродроме Вадима Фадеева. Он даже не столько обрадовался, сколько удивился:

- Что за судьба такая? Никак мы с тобой не разойдемся! А я только что прилетел. Идем, покажу тебе наших новых "коней".

Подошли к самолетам. Таких я еще не видел: третье колесо не под хвостом, а под мотором.

- "Эркобра", понял? - весело спрашивает Фадеев.

- Ничего не понял, - искренне отвечаю я.

- Американский истребитель. Пушка 37-миллиметровая и пулеметы, понял?

- Ну и что?

- А то, что на них можно отлично лупить "мессов". Только вчера перегнали с Тегерана. А я теперь большой начальник - эскадрильей командую в 16-м гвардейском. Видишь, идет Александр Покрышкин, рядом Крюков Пал Палыч. Вот они все умеют. Ну, пока! Бегу на КП! Видимо, скоро снова свидимся.

Но на этот раз Вадим ошибся. Это была наша последняя встреча с ним.

Вскоре до нас донеслась весть об окружении немцев под Сталинградом. Я не случайно так пышно выразился - "донеслась весть". Это было грандиозное событие для всех. Ждали, давно ждали хороших результатов, но чтобы сразу такое! Мы, солдаты, ходили и рассуждали как члены Ставки - не меньше. Больше всего опасались: не выскользнут ли немцы? От души радовались, что под Сталинградом окружена та самая 6-я армия, которая лупила нас в районе Харькова. Так им и надо! Противник начал перебрасывать танковые части с нашего фронта под Сталинград.

Наконец и в наш полк поступил приказ: сдать оставшиеся самолеты и отправляться в 6-й утап (учебно-тренировочный авиационный полк). Там летчиков учили летать на новых самолетах - "яках", "лагах", "мигах", а затем укомплектованные части отправляли на фронт.

Состоялось открытое партийное собрание, где подводились итоги боевой работы полка - нашего 446-го. Мне трудно сравнивать с тем, что было до войны, но все-таки думается, что на фронтовых партсобраниях говорили более открыто. Бояться стало нечего, люди были в боях, видели убитых. Хотя...

Хотя был на этом собраний и такой эпизод. Георгий Плотников сказал, что мы понесли большие потери, потому что летали на устаревших истребителях, которые по своим боевым качествам уступали немецким. Казалось бы, уж какое тут открытие, это очевидно было всем. Однако сразу после Плотникова вылез заместитель командира эскадрильи по политчасти, который прибыл в полк недавно, после госпиталя, и раньше в авиации не служил. И как он начал гвоздить Плотникова! Он обрушил на него весь, как сказали бы сейчас, "джентльменский набор". Тут были и "пораженческие настроения", и "недооценка нашего оружия", и "товарищ Сталин сказал, что наши самолеты превосходят немецкие". Кто-то не выдержал и крикнул с места, что товарищ Сталин имел в виду наши новые самолеты, а не устаревшие и снятые с производства. Но замполита ничто но могло остановить, видимо, до войны он был штатным оратором, каким-нибудь новоиспеченным райкомовским деятелем. Все испытывали неловкость и старались сделать вид, что такого выступления вовсе не было. А этот "ура-патриот" скоро был отправлен в наземные войска. Конечно, том, к кому он попал; не позавидуешь, но нам стало легче.

Кстати сказать, замполиты, говорившие только лозунгами - а такими были малообразованные люди, - почти не приживались в авиации. Сама обстановка в летной части, где часто жизнь зависела от доверия друг другу, выталкивала их, как пробку из бутылки с шампанским (прошу простить мне это сравнение в наше "послеуказное" время). Замполитами становились сами летчики, и проводили они политико-воспитательную работу самым лучшим образом - в воздухе, сбивая фашистские самолеты.

Многие летчики полка переучивались на самолетах ЛаГГ-З. Этот новый самолет уступал "мессершмитту",но других не хватало. Как-то в зоне возле аэродрома вели учебный бой классные пилоты Георгий Плотников и Василий Шумов. Все мы с увлечением следили за ними. Наконец Шумову удалось зайти в хвост Плотникову, после чего "бой" был закончен и он пошел на посадку. Самолет же Плотникова внезапно вошел в штопор. Пилот пытался из штопора выйти, но высоты не хватило, и самолет врезался в землю. Шумов ничего этого не видел и, когда вылез сияющий из машины и услышал, как кто-то тихо сказал: "Плотников разбился!", то побледнел и пошатнулся, закрыл лицо ладонями, - как же так?

Смертей на фронте мы повидали немало и мужественно переживали гибель товарищей, но здесь, в тылу... Все было чудовищно нелепо, обидно... Многие плакали, не стесняясь слез.

Плотникова похоронили с воинскими почестями невдалеке от аэродрома.

Вскоре расформировали наш смешанный 446-й полк. Я попал на должность мастера по вооружению в 43-й гвардейский штурмовой авиаполк, который оставался пока в 6-м утапе, где вовсю кипела жизнь: прибывали новые группы "безлошадников" на переучивание, другие отправлялись на авиационные заводы за новой техникой. Всех, кто прибывал с фронта, сразу начинали расспрашивать о том, что там происходит. Те рассказывали много и с удовольствием, благо было о чем рассказать.