Красное колесо. Узел III Март Семнадцатого – 3 - Александр Солженицын

(«Ля Франс»)

622

Присяжный поверенный Соколов мог бы сыграть в Великой революции гораздо большую роль, чем это ему до сих пор удавалось. Начать с того, что он ни разу не попал в Государственную Думу, хотя в 3-ю чуть-чуть не избрали. Политические процессы не кормили, но Соколов не жалел на них энергии и так утвердил свою революционную славу. (В прошлом у революционера могут быть и пятна, например отец был не просто священником, но написал известный учебник закона Божьего. Однако своей собственной жизнью революционер должен всё исправить.) Широко знаменитый во всех левых кругах, с прочной репутацией пораженца и ненавистника патриотизма, его лично знали и уважали все крупные революционеры, – Николай Дмитриевич Соколов до самой революции устраивал им на своей квартире конспиративные встречи, сводил подпольщика Шляпникова с членами Думы Керенским и Чхеидзе, – и всё же эта популярность и дружественность не взнесли Соколова достаточно достойно в дни революции, лишь только кооптированным членом Исполкома. И хотя с невероятной энергией он вращался едва ли не быстрее всех (ну разве уступая Керенскому) и выдвигался с большим значением (история сочла недоказанным, но это Соколов подтолкнул массы в первый день революции стягиваться к Таврическому дворцу), – всё же ни один важнейший шаг революции до сих пор не оказался скован исключительно с именем присяжного поверенного Соколова. Хотя он и стоял у колыбели этого недоношенного Временного правительства, но не было терпения досидеть переговоры, и их докончили без него Гиммер и Нахамкис. На арест царя посылали Гвоздева, Масловского – и никто не догадался послать Соколова. (И только компенсировался он докладом об аресте царя на Совете.) Манифест ко всем народам составили без него другие, и даже манифест к полякам, которыми он особенно и много занимался, – тоже другие. И даже гордость свою – Приказ №1, выведенный его собственной рукой, он не мог приписать себе целиком одному, потому что были свидетели, что советовали и другие, а потом ещё кто-то, за спиной, правил в «Известиях». Да Приказ №1 сильно поблек после того, как Исполком издал и Приказ №2, и Приказ №3, – и вообще стало неизвестно, какой из этих приказов действовал, а какой был отменён. И в самом Исполнительном Комитете, где Соколов был из начинателей и безусловно главных фигур, – оттого ли, что он всё катал по городу, встречался, собирал сведения, – в Исполнительном Комитете его оттёрли и не избрали ни в бюро, ни в Контактную комиссию.

Так значение Соколова оборвалось и стало падать.

Но и не могучи побороть потяготу в своих ногах, потяготу носа своего к новостям, ещё не опубликованным, Соколов и тут не приобрёл усидчивости к заседаниям, а всё так же катал по городу (на трамваях и пешком, автомобиль ему редко доставался), – а между тем ещё быстрее носился в мыслях: кем же бы ему стать? как же достойно связать своё имя с нашей Великой революцией? – так, чтобы во всех школьных учебниках непременно бы упоминался присяжный поверенный Н.Д. Соколов, и с каким-нибудь оттенком леденящим?

Ну, несомненно ему надо попасть в Учредительное Собрание, будущий Конвент, – но это-то ему почти обеспечено, однако ещё не настали выборы. А – пока? Обидно, что, столь близкий к Керенскому, столько услуг ему оказавший в своё время, – он теперь не мог от него добиться назначения в товарищи министра юстиции: назначил Керенский присяжных поверенных, но – других.

Революционный нюх у Керенского есть, да! Он понял, что в дни революции министерство юстиции – это меч её, это – главная действующая сила. Но и Соколов же имел все права, все основания быть частью этого меча – или рукой, её держащей! И не попав в заместители министра, Соколов сметил наилучшее для себя место: Чрезвычайная Следственная Комиссия над бывшими высокими должностными лицами. Какие величайшие революционные права давало членство в этой Комиссии! – допрашивать всех тех, унижавших нас, презиравших нас, безмерно взнесенных вельмож – а теперь трясущихся пленников Трубецкого бастиона. Всю жизнь присяжный поверенный Соколов выступал в роли ходатая или защитника, – но наконец он чувствовал в себе мощь и жажду стать обвинителем! Какую грозную способность допрашивать он открывал в себе! вонзить остриё мести морально – ещё раньше, чем оно войдёт в них физически. И какую обстановочность можно придать заседаниям Комиссии: то поехать всем составом в Петропавловскую крепость и там сгрудиться против подследственного в полутёмной, как бы пыточной комнате. Или – заседать в парадном зале Зимнего дворца и вызывать их, трепещущих, на середину паркетного простора против судейского помоста.

И какое разнообразие захваченных: Протопопов ли, Маклаков, Макаров, Хвостов, или сам надменный Щегловитов, а то – Штюрмер с бородой-веником, древний Горемыкин или начальники департамента полиции, Охранного отделения. На каждого был аппетит допрашивать, во все стороны рвался карающий меч, не хватит времени для допросов денных, а хоть и нощных!

Но: страстнее всего, жаднее всего Соколов хотел бы допрашивать самого царя! – поставить перед собою в струнку это ничтожное мямленное величество, когда на него уже нагрузятся все неотклонимые обвинения, – и посверлить его своими огненными глазами. Какому-то счастливому следователю ведь судьба же – открыть и доказать измену царя! И какому-то судье высокое гордое счастье – отправить его на эшафот. Соколов хотел бы исполнить – и то и другое!

Крылатые параллели с Великой Французской Революцией носились в петроградском воздухе, были у всех на устах. Обжигающее состояние – зримо войти в великую эпоху, и видеть это уже сейчас, и сознавать.

(Правда, Соколов слышал и такое мнение, что аналогия на самом деле с революцией 1848 года: тоже февральская, тоже рухнула монархия за 3 дня, тоже сотрудничество крайних и умеренных элементов, и так же предстоит нам Учредительное Собрание, – а разве Совет рабочих депутатов – не «люксембургская комиссия»? а Керенский – не наш Луи Блан?… Ах, может быть, всё может быть!)

Несколько раз Соколов то звонил Керенскому, то нагонял его лично – и горячо просил не забыть, что он Исполкомом включён в Чрезвычайную! А Керенский уклонялся, какие-то другие у него были планы (дурацкая идея отдать председательство Муравьёву по одной лишь фамилии), – он слишком вознёсся, он забыл старые услуги по революционному подполью. Соколов верно знал, что Комиссия уже зреет, составляется. В воскресенье 12-го опубликовали в газетах положение о Чрезвычайной Комиссии и её первый состав – а Соколова не было там! В понедельник она уже реально переехала в здание Сената и стала занимать комнаты в уголовном отделении – а Соколов всё не имел права усаживаться с ними там (хотя ездил посмотреть). И только сегодня, в четверг, наконец последовало назначение Соколова, – увы, лишь как депутата от Исполнительного Комитета (а Родичев – от Думы). Ну что ж, ничего, дело поправимое: право задавать вопросы во всяком случае есть. И может быть удастся приподнять чугунную крышку, скрывающую гнусные царские тайны!

Уже сегодня с утра Соколов побывал в Чрезвычайной Комиссии и полазил над первыми папками, и узнал, что сегодня начали допрашивать заместителей Протопопова, а послезавтра начинаем допрашивать Хвостова.

Ну, хорошо хоть так. А пока, значит, – гнать в Исполнительный Комитет. Если послан от них – надо за них держаться. Да это – одна реальная власть сейчас в Петрограде.

Погнал в Таврический. Вошёл в заседание далеко не в начале под укоризненный взгляд и качок Чхеидзе. Сам Чхеидзе высиживал, иногда не снимая жёлтой шубы, все ежедневные заседания, от начала до конца, председателем. Он видел в этом свою обязанность как самого старшего из социалистов.

Быстрым взглядом приметил Соколов пустой уголок стола у самого Чхеидзе – потянул туда стул и присел там рядом, нога на ногу.

Кончали какой-то предыдущий вопрос – опять о невыводе войск из Петрограда, а фронты требовали пополнений. И допустили к докладу Громана с двумя советниками.

Хотя сидело чуть меньше половины Исполкома, кто вышел, предвидя скучный вопрос, – дерябый сырой сморкатый Громан волновался, выдавая немалую подготовку и особое значение, которое он ожидал от доклада и решения.

Соколов остро поглядывал на председателя, как его правая рука. Лично Громану он сочувствовал: это был такой же одиночный инициативный революционный демократ, открыто не примкнувший ни к одной партии, как и сам Соколов, – и тоже честный, настойчивый, талантливый в своей области.

А сегодня, как стало ясно с первых слов, он пришёл жаловаться на Шингарёва. В сложной, случайно составленной и до сегодня неуяснённой структуре продовольственных органов Громан был как бы второй министр продовольствия, представитель от Совета рабочих депутатов, но без всяких реальных прав в министерстве: он мог только стол поставить там, советовать, не одобрять, предлагать своё, а если его не слушали – то вот прийти жаловаться сюда. А здесь тоже его неохотно выслушивали.