Антология мировой фантастики. Том 10. Маги и драконы - Роберт Говард

Пор-р-рядочек! Ну-с, теперь можно и гульнуть слегка, отпраздновать. Пока иду по бесконечному санузлу к двери, ведущей в гостиную, взгляд цепляется за унитаз. Сложная ассоциация выводит меня, ни больше ни меньше, на Ваню Колдуна. Достаю мобильный, набираю его номер. Ваня отзывается, он все еще живой.

— Привет, — говорю, — Колдун.

— Ох, ну, как у тебя дела?

— У меня отлично. И у тебя, кстати, тоже.

— Ой, правда?! Не может быть!

Как ребенок, право слово.

— Слушай, Ваня, — говорю. — Ты драконьей кровью уже натерся?

— Да нет еще… — Колдун сопит и мнется.

— И очень хорошо, что нет. Спусти ее в унитаз.

— Она что, испортилась уже? — расстраивается жадный Ваня.

— Она такая с самого начала была. Видишь ли, Колдун, я ее отравил.

— Чего-о?! Как?' За… За… Зачем?!

— Да не люблю я бандитов. Ну, будь здоров.

Колдун что-то умоляюще кричит в трубку, но я отключаюсь.

На душе наконец-то легко, светло, и ничто меня не беспокоит.

В прихожей висит большое зеркало и прежде чем выйти из номера, я зачем-то гляжусь в него.

Ну, хороши глаза! Совершенно эльфийские.

Глаза абсолютно свободного человека.

Далия Трускиновская

Кладоискатели

Пламя было желтоватое, бледненькое, и человек бывалый, в лесу не раз кормившийся и ночевавший, подивился бы — это что ж нужно в костер кинуть, чтобы такого диковинного цвета огонь получить?

Тот же бывалый человек, увидев блеклый полупрозрачный костер, кинулся бы опрометью прочь, теряя шапку с рукавицами, крестясь и отплевываясь, и долго бы потом рассказывал, как набрел на нечистую силу. А для чего нечистой силе такое затевать? А дураков в болото заманивать! Оно же, болото, как раз тут и есть, сойдешь с тропы — и уже топко.

А вот если у кого хватит смелости подойти — то и увидит тот отчаянный, что никакого огня нет — а стоит блеклое золотистое сияние над кучкой тусклых монет. А что с играющими языками — так это мерещится. Вблизи монеты словно в желтом пушистом сугробчике лежат.

Но это еще не все. Сев перед золотой кучкой и глядя сквозь мнимый костер, увидишь по ту сторону человека, мужика или бабу, совсем обыкновенного, тоже на земле сидящего, только одетого н совсем старый лад. И улыбнутся тебе оттуда попросту, без окровавленных клыков и прочей дури, которую горазды кричать заполошные бабы, набредя в вечереющем лесу на особо выразительную корягу или выворотень.

Так вот — то, что издали казалось пламенем, было желтоватое и бледненькое, однако прекрасно освещало мрачноватую под густым потолком из еловых лап поляну и девку на ней, ворошившую палкой монеты, словно уголья, чтобы поскорее прогорели.

Девка и сама была бледновата, нос — в веснушках, волосы же, собранные в недлинную и толстую косу, — рыжие, поярче огня, не пронзительного, а вполне приятного цвета. И она тихонько пела «подблюдную», хотя была тут в полном одиночестве, без подружек, и до святок оставалось почитай что полгода.

— Уж я золото хороню, хороню, чисто серебро хороню, хороню, — печально выводила она. — Гадай, гадай, девица, гадай, гадай, красная, через поле идучи, русу косу плетучи, шелком первиваючи, златом приплетаючи…

Хрустнуло — девка подняла голову и нисколько не удивилась тому, что из темноты вышел к ней белый рябоватый конь. О таких говорят — в гречке. И эта гречка, бывает, проступает только к старости.

— А, это ты, Елисеюшка? — только и спросила. — Опять не получилось?

— Устал я, Кубышечка, — отвечал конь Елисей. — Которую ночь так-то по дорогам шатаюсь. Повзбесились людишки! Раньше-то как? Увидят коня — и тут же ему хлебца на ладони — подойди, мол, голубчик! И по холке похлопают! А сейчас — словно сам сатана из куста на них выскочил! Шарахаются, орут, бежать кидаются! Точно дед Разя говорит — последние дни настали…

— А все через гордость свою страдаешь, — заметила Кубышечка (причем это прозвище оказалось ей вовсе не к лицу, была она не толще, чем полагается здоровой девице на выданье). — Тогда и надо было в руки даваться, когда тебя хлебцем приманивали. А ты все перебирал, перебирал! Того не хочу да этого не желаю! Тот тебе плох да этот нехорош! Вот и броди теперь, как неприкаянный!

— А ты — не через гордость ли? — возмутился конь.

— Я не гордая, я — разборчивая. Девушке нельзя с первым встречним, — спокойно объяснила Кубышечка. — Глянь-ка — сохнут? У тебя нюх-то острее моего!

И выкатила коню под копыта несколько золотых копеек. Кстати сказать, это были денежки с именем и образом несостоявшегося русского царя — польского королевича Владислава, который случился как раз после Дмитрия Самозванца. Только его советникам и взбрело на ум переводить золото на копейки.

Елисей наклонил красивую голову и обнюхал монетки.

— Зря беспокоишься, давно все просохло. Вранье это, будто золото от сырости плесенью покрывается.

— Вранье не вранье, а просушивать надо. Серебро, кстати, тоже.

Конь задрал голову и поглядел на небо.

— Утро уже…

— А когда и сушить, как не утром, на солнышке?

— Ну, уговорила.

Елисей встряхнулся, и тут же раздался звон. Рядом с золотой кучкой образовалась серебряная и принялась расти, мелкие кривые черноватые монетки словно бы зарождались в воздухе на уровне конского брюха и падали ровненько, образуя нечто вроде большого муравейника.

— Ишь ты! — похвалила Кубышечка. — Ты из всех из нас, погляжу, самый богатый. А вот фальшивая, глянь! Выбросить бы!

— Выбрось, коли умеешь! — буркнул конь. — Нет, им всем вместе лежать на роду написано, пока не отдамся. А тогда пусть уж хозяин разбирается!

— Разберется, как же! Не смыслят нынешние в серебре-то…

Конь согласно кивнул.

— И кладов теперь не прячут, — добавил он. — Вот любопытно — как же они деньги-то в смутные времена хранят?

— А может, и прячут… — Кубышечка призадумалась. — Прячут, да нам не докладывают.

— Кабы прятали — мы бы знали. Всякий новый клад полежит-полежит, да и выходить начинает. Скучно же лежать-то!

— А коли в городе? Закопают его, бедненького, на огороде, у колодца, ему и выйти-то страшно! — Кубышечка вздохнула. — Там-то народу густо, человек и не захочет, а рукой притронется — и вот он, клад, бери его, собирай в подол! Не то что у нас, в лесу!

— Ты бы вспомнила, кто нас с тобой схоронил!

— А чего вспоминать — лесные налетчики!

— А городской-то клад честным человеком положен. да-а… Чего ему шататься, хозяина себе высматривать? У него законный хозяин есть, и с наследниками! Это нам — в такие руки угодить, чтобы тем разбойные грехи замолить…