Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

– Куда глаза глядят, – несколько придя в себя, огрызнулся Короедов. – А ты куда?

– Куда надо, – Афоня загадочно сверкнул глазами и махнул рукою: – Идем.

Семка хотел было поподробнее расспросить пономаря и о ходе битвы, и о том, куда тот намеревался идти, да Афоня больше не разговаривал, зашагал черт-те куда через буераки, да так быстро, что Короед едва поспевал, и даже чуть было не провалился в болотную жижу, хорошо, успел на кочку выбраться… А вот пономарь шел себе и шел, словно посуху, будто и не было под его ногами никакой трясины! Шагал, не оглядываясь. Чудо, чудо Господне!

Однако еще большее чудо Семка увидал чуть позже, когда вслед за пономарем отмотал верст пять. Сначала Короед заметил Ондрейку Усова, казака молодого, но всеми уважаемого, опытного. Ондрейка точно так же, как и сам Семка, перепрыгивал по болотцу с кочки на кочку, стараясь не отставать от… идущего впереди Афони!

– Эй, эй, Ондрейко! – закричав, замахал руками Короед.

Закричал… и осекся, увидев перед собой худую спину пономаря, затянутую в темную, испачканную болотною тиной рясу. Господи… в глазах, что ли, не то? Перекрестившись, Семка повернул голову… и там тоже Афоня! Вот оглянулся… Что же. Выходит, Афоней-то – два?

– О, Семка! Живой, чертяка! – обрадованно подмигнул Усов. – Ты что такой бледный-то? Ранен?

– Дак это… ты на Афоню-то глянь.

Ондрейко удивленно повел плечом:

– На что на него глядеть-то?

– Не, ты не на этого… на того, что передо мной.

– Загадками-то не говори, паря… Ой! – Усов, наконец, рассмотрел идущего перед Короедом парня. – Афоня… Вот те раз!

– Скорее – два, – и не думая шутить, испуганно прошептал Семка.

В этот момент слева, из зарослей можжевельника и северной кривой березы, послышался крик:

– Эгей, братцы! Здорово!

– Смотри-ка – Кольша Огнев! – Усов обрадованно замахал руками. – Здорово, кормщик!

Закричал и ту же осекся… увидав спокойно идущего рядом с Кольшей Афоню!

– Что же это получается… третий? Афоня! Ты чего это растроился-то, а?

– Ничего я не растроился, спаси Господи! – из-за зеленевшего чуть правей ельника, громко хрустя ногами по сухим сучьям, вышел еще один Афоня – четвертый – и, ухмыльнувшись, махнул рукой: – Давай, робяты, сюда. Тут у нас поляна.

– Господи, Господи… – ощущая вдруг появившуюся в ногах слабость, Семка Короед мелко перекрестился и, оглянувшись по сторонам, осел в траву, жалобно поводя глазами. – А других-то Афоней – нету! Сгинули!

– Никуда я не сгинул, черт худой! – не выдержав, пономарь выругался и тут же осенил себя крестным знамением. – Прости, Господи… свяжешься тут с иными. Ну, чего встали-то? Проходьте, говорю, на поляну…

Семка молча помотал головой, Ондрейко же с кормщиком переглянулись:

– Афоня, а что тут… Ой! Это кто ж с тобой такие?!!

– Это – знакомец мой, Енко.

– А-а-а-а…

– А тот, пегатый – то конь его, Ноляко. Зверище не худой, смирный. Траву да улиток ест.

Семка Короед окончательно пришел в себя лишь через какое-то время, сообразив, что находится на небольшой поляне перед разложенным костерком, над которым кипело в котелке какое-то вкусное варево. Сидевший рядом с ним Афоня деловито помешивал варево большой деревянной ложкой и время от времени пробовал, дул. Невдалеке, под кусточком, заботливо упрятанный в тень, смердел чем-то гнусным большой, с бурыми потеками, мешок из оленьей шкуры.

– Афоня-а-а…

– Добрая ушица будет! О, слава Богу, оклемался. Ты что так – мы уж думали все, окочурился. Ран вроде нет.

– Ран-то нет, да хвостищем по голове перепало, – подсев ближе к костру, на всякий случай соврал Короедов. – Очнулся – все уж и кончено. Одни людоеды по берегу бродят, скалятся. Ой. Господи-и-и-и…

– Ладно, не ной, – махнул рукой Афоня. – Сейчас Силантия раненого принесут – вот кому, говорят, досталось.

Семка расслабленно потянулся:

– А он жив, Силантий-то?!

– Да жив. Нога только сломана, вот и будем думать – кому обратно в острог идти, а кому здесь, с Силантием, оставаться.

– Оставаться, говоришь…

Короедов задумался – возвращаться обратно в острог ему что-то не очень хотелось: наверняка там начнется дознание, расспросы. А вдруг да еще кто-то из отправленных с ясаком казаков уцелел? А вдруг да видел кто, как он, Семка… Может, и эти видали? Афоня, Усов с кормщиком… тот же Силантий. Не дай бог! Да, видели бы, так уже сказали – как это ты, мол, ловконько сбег. И все же не хотелось бы в острог… однако и здесь, с раненым Силантием – не сахар. Людоеды кругом бродят стадами, колдуны, тварищи всякие. В таком разе лучше уж – в острог. Однако туда еще дойти надобно. А вдруг что? Ох, Богородица Пресвятая Дева – и этак нехорошо, и так плохо. Не знаешь, куда и податься! Тут хорошенько подумать надо.

Отвлекая парня от глубоких мыслей, вдруг затрещали кусты, и на поляне показался… страшный пегатый ящер размером с лошадь, а то и поболе! С лысой, похожей на шлем, головой и клювовидной мордою. Ящера вел под уздцы патлатый молодой щеголь с небольшой редковатой бородкой и усиками, одетый в рубаху из змеиных шкур и узкие оленьи штаны. Узорчатый – тоже из змеиных шкур – пояс отливал на солнце черным матовым блеском.

Ага, вспомнил Короедов. Вроде как этот щеголястый – Афонин знакомец, а зверь – Ноляко, за коня вместо. Ну да – за коня!

На загривке шлемоголового ящера имелось седло, в коем, закусив от боли шубу, сидел Силантий Андреев, поддерживаемый по бокам Усовым и Кольшей.

– Ну, вот и явилися, наконец, – поднялся от костра Афоня. – Давайте его сюда, к теплу ближе.

Ондрейко покривился:

– Да не к теплу его надо, а наоборот – к холоду.

Осторожно сняв раненого с ящера, ватажники положили его на сухую траву невдалеке от костра, подали ушицы…

Силантий, увы, отказался – не мог есть от боли. Выглядел ясачный атаман плохо, бедолагу бил сильный озноб, а сломанную ногу раздуло, словно хвост шлемоголова.

– Ничего, – по-ненецки заметил щеголь. – Сейчас лечить, колдовать буду. Время терять нельзя, злобная Хабча-минрена вот-вот за ним явится.

– Кто-кто явится? – тихо переспросил Афоня.

– Кто надо, тот и явится, – Енко недобро скосил глаза. – Вернее, тот, кто не надо. Меньше болтай, друг мой. Лучше мне помоги. Надо бы веток наломать, да над раненым чум устроить. На виду у всех болезнь прогнать не выйдет, Хабча-минрена – сильный дух, очень сильный.

Переглянувшись, казаки живо нарубили ножами веток, наломали лапника, так что чум, а точнее – шалаш, был готов уже очень быстро, пусть неказистый, но просторный и высокий, такой, какой и требовал Енко Малныче.

– Теперь подите все прочь, – строго