Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

Сидрат снова чувствовала себя девчонкой. Это студенчество возвращало ей молодость.

Как весной обновляются корни засохшей травы, так обновлялось ее сердце. Все, что казалось засохшим на вечные времена, снова распускалось в нежном цветении. Опять хотелось любить и быть любимой.

Тогда-то она и познакомилась с Загидом. Это случилось на вечере встречи участников войны. К трибуне вышел крепкий парень, очень смуглый, с глазами бойкими, чуть даже нахальными. Все в нем дышало силой, уверенностью в себе. Даже усы как-то особенно молодцевато топорщились над яркой губой.

Он не встал на трибуну, а говорил тут же, у края стола, стуча большим бронзовым кулаком по красной праздничной скатерти.

Сидрат не слышала, что он говорит, а только молча любовалась им: его силой, его задором. Она разволновалась, щеки горели. Какая-то сила поднимала ее с места. Ей тоже захотелось выступить, встать рядом с ним к этому столу и рассказать о себе, о своем ауле. Но она, конечно, не решилась.

Когда торжественная часть кончилась, из зала стали выносить стулья, освобождая место для танцев. Кто-то легко выхватил из ее рук два стула, сказав непринужденно: «Разрешите помочь?» Сидрат опустила голову и покорно отдала стулья, а сама почему-то пошла следом.

— Фронтовичка, — угадал он.

Она кивнула.

— С какого фронта?

Они разговорились. Сбежав с вечера, долго бродили по темным улицам. С тех пор каждый вечер Загид — так звали парня — стал заходить за ней в общежитие.

Сидрат любила бродить с ним по освещенным улицам города, где на мокром асфальте расплывались огни, она любила ступать по этим разноцветным пятнам, чувствуя его рядом. Любила слушать его рассказы о фронте. Ей начинало казаться, что она кровью связана с ним. Незаметно для себя она стала часто думать о нем, ловила себя на том, что скучает без него. Давнее, девичье, что, казалось, навсегда похоронено в ней, ожило. Ее каблучки задорно и радостно стучали по асфальту. Глаза блестели. Даже голос изменился — стал мягче, напевнее.

Ушла ее скованность: она смеялась, закинув голову, с языка так и срывались забытые лукавые слова. Ей хотелось веселиться: танцевать, громко петь песни, ходить с ним в кино и, опаздывая, в темноте, пригнувшись, пробираться на свое место, чувствуя его теплую руку.

Но Загид редко приглашал ее куда-нибудь.

Однажды, услышав о том, что у него в институте готовится вечер, она сказала лукаво:

— А я сижу и жду, когда Загид догадается пригласить меня на вечер.

— На какой вечер? — спросил Загид. — Я даже не слышал…

Ей показалось, что он растерялся.

— Тебе лучше знать. Ведь ваш вечер. У нас девочки получили пригласительные билеты. Наверное, фальшивые. А может, над ними подшутили, — не унималась Сидрат.

— Я не любитель всяких там концертов и вечеров, — ответил Загид сухо, но, увидев, как огорчилась Сидрат, добавил мягче: — Ты же знаешь, я хочу быть только с тобой… только ты и я, и больше никого.

В этот вечер они снова долго бродили по городу. Прошли к морю. Оно было спокойным и черным. Только широкие лучи прожектора время от времени возникали из пустоты и пересекались над ним. Молодая женщина смотрела на широкую, распластанную тень Загида и думала: «Он не хочет появляться со мной в людном месте. А вдруг он стыдится меня? Нет, не может быть. Просто он хочет побыть со мной вдвоем».

Это был хороший вечер. По все-таки какая-то горечь была в нем.

Как-то они проходили мимо кинотеатра «Комсомолец». Около касс толпился народ. Гирлянда ярких лампочек обрамляла афишу. Шла «Фатима».

— Посмотрим? — предложила Сидрат.

— Зачем это нужно два часа в духоте сидеть, — раздраженно ответил Загид.

— Если всегда только на тебя смотреть, то и мне, наверное, надоест, — пошутила Сидрат. А самой стало грустно: тут что-то неладно. Почему-то именно в эту минуту перед ней встало лицо Рашида. И растаяло в темноте. Она покосилась на Загида. Впервые он показался ей каким-то жалким.

— Голова разболелась, — сказала она и повернула к дому.

В общежитии было шумно и весело. Ярко горел свет. По коридору бегали девушки. Стучали двери.

— Пойдем с нами в кино, — предложили они, увидев Сидрат грустной.

— Разве она пойдет с нами. Она своего усача боится, — крикнула одна из них.

И Сидрат решила пойти в кино. Впечатлительная, она долго не могла прийти в себя после фильма. Все видела перед глазами осетинку с безумным взглядом огромных глаз, с распущенными волосами. От ее крика содрогнулся зал: «Сын мой! Отдайте моего сына!» Эта картина вызвала в памяти другую, ту, которую она видела не на экране, а на улице Киева во время войны. Молодая украинка в изодранной одежде шла по улице, задевая прохожих. В руках у нее был мертвый ребенок. «Посмотрите, как мой сын поправился», — говорила она, заглядывая в глаза встречным. Потом она села тут же на дороге и стала рвать на себе волосы. «Надо отнять у нее ребенка», — сурово сказал командир отряда и отвернулся. Один из солдат приблизился к ней, но она показала ему язык и, вскочив с невероятным проворством, отбежала в сторону: «Не отдам сына! Не отдам сына!» Вот что напомнила ей «Фатима». Сидрат шла подавленная, уже жалея, что пошла на эту картину: лучше бы погуляла с Загидом. И он, наверное, скучает один. Она с благодарностью вспомнила, как хорошо им было вместе.

— Ты думаешь, это все правда? Да это режиссер нарочно придумал, чтобы страшнее было, — уверяли ее подруги. Сидрат только покачала головой. Ей не хотелось сейчас делиться с подругами тем, что она видела в войну.

Грубый хохот раздался над ее ухом. Она сердито повернула голову, рядом в группе парней шагал Загид.

— Ну как тебе осетинская красотка? — спросил его один из них.

— Я покрасивее видал, — захохотал Загид.

— Еще бы, ты ведь ни одной картины не пропускаешь.

— Девушки и кино — это моя слабость.

Сидрат не верила своим ушам.

— Успокойся, — тормошили ее подруги. — Нельзя же так переживать фильм. Теперь нам понятно, почему ты в кино не ходишь.

— Девушки, вы идите. Я вас догоню, — тихо сказала Сидрат. И она пошла следом за шумной компанией, где был Загид. Ярость душила ее.

Вдруг Загид остановился.

— О, с приездом! — он протянул руку встречному. — Какие вести из аула?

— Все хорошо. Только вот жена обижается, что редко ей пишешь. А сын просил передать тебе привет.

— Спасибо, друг. А писать я не любитель. Что поделаешь? — Запад улыбнулся. Его зубы широко и влажно блеснули в темноте. «Подойти, ударить по этим смеющимся губам. Или нет — плюнуть в лицо». Но она повернулась и быстро