Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

— Против церкви? Владислав решил закон переменить на греческий? — замирая сердце, спросила Ксения. Неужто воистину, желая соединить с ней руки в храме, Владислав готов пойти на то. Но нет, Ежи уже качал головой, опровергая ее слова.

— Панну в ведовстве обвинили. Не ведаю, как в Московии, но в наших землях хоть и редко, но жгут ведьм огнем. По навету тайному приедет в Замок рано или поздно святая инквизиция. А она такие средства пользует при следствии, что не только сам, и но близких своих ведьмаком наречешь. Владислав не отдаст тебя в их руки, это даже гадать не надобно. Пойдет против церкви святой, разрывая с ними отношения, лишая себя открыто поддержки дяди. Что тогда будет, панна может подумать или ей все же сказать надо? Панна помнит охоту давешнюю? Помнит лебедя? Видно то знаком панне было, не иначе.

Ксения закусила губу, моментально воскрешая в памяти тот эпизод на охоте, когда соколы кречеты шляхты спикировали с высоты не в лес на зайцев, а на большую белую птицу, что отчего-то осталась на замерзшем озере. Причина, по которой лебедь не улетел, вскорости стала видна, когда завязался ожесточенный бой между хищниками и красивой гордой птицей. Лебедь не улетал, прикрывая своим телом узкую расщелину в толстом стволе ивы, росшей прямо у воды. Там, пряталась лебедка, видно осенью получившая увечье, оттого не имевшая никакой возможности улететь со стаей в более теплые места. Это открылось, только когда изрядно окровавленный лебедь пропустил атаку сокола, и тот сумел-таки достать ту, что так отчаянно закрывала собой птица.

Они погибли оба — пара дивных белоснежных птиц. Шляхтичи не отозвали хищников, несмотря на крики и просьбы паненок, на глазах которых разворачивалась эта драма, вызвав тем самым бурю слез и упреков в свой адрес. Ксения в тот день долго не могла прийти в себя, ощущая в душе некую тоску, отголосок неясного предчувствия. И вот ныне она поняла, почему так неспокойна была тогда ее душа.

Лебедь не бросил свою подругу, предпочтя до последнего вздоха драться с хищниками. Так и Владислав никогда не оставит ее, даже под угрозой собственной гибели.

— Он никогда не позволит мне уйти, — со слезами в голосе произнесла Ксения, вспоминая лицо Владислава, когда он уезжал ныне со двора. Его боль. Его горечь. Его растерянность. — Я на все готова, лишь бы он был счастлив. На все, клянусь тебе в том! Но только как? Ведь он отыщет меня везде, где бы я ни скрылась. Ты ведаешь то.

— Ведаю, — кивнул Ежи, а потом добавил то, что заставило Ксению вмиг похолодеть от ужаса. Только ныне она поняла, что за пеленой снега они не видны ни из окон замка, ни со сторожевого поста на браме. А место, на котором они стояли, было местом гибели панны Элены, что разбилась насмерть, упав с высоты крепостной стены. — Панна должна уйти туда, откуда нет возврата, где пану никогда не отыскать ее. Панна должна умереть!

1. Хороший сосед — большое благо (лат.)

2. Повод к войне (лат.)

3. Однажды мне все бываем безумны (лат.)

4. Неисповедимы пути Господни (лат.)

5. Долготерпение торжествует (лат.)

6. Старое традиционное название соли

7. Лиса меняет шерсть, но не нрав (лат.)

8. Узы брака (лат.)

9. Надежный человек (лат.)

10. Да будет угодно это Господу (лат.)

Глава 44

Владислав долго ездил по окрестностям, не обращая внимания на холодный ветер, что трепал его волосы и с силой бил снежными хлопьями в лицо, на мороз, что сковал плохо защищенное от холода тело, на темноту зимнего вечера, который опустился на земли Заславских. Но он этого холода почти не ощущал, погруженный в свои горькие мысли.

Прошедший съезд казался Владиславу дурным сном, какой-то насмешкой судьбы над ним. Сперва шляхта спокойно обсуждала кандидатуры, выдвигала мнения, скорее для придания значимости собранию. Так было всегда, как рассказал ему пан Матияш, присутствовавший на съезде шляхты несколько десятков лет назад, который выбрал подкоморием пана Стефана Заславского. Каждый из шляхтичей вставал и выдвигал кандидата, а потом дружно обсуждали его, чтобы после перейти к голосованию, а затем, покончив с формальностями, поднять кубки за нового подкомория.

Но спустя время вдруг поднялся с места один из шляхтичей с северных земель повета. Он явно был настроен решительно, судя по его позе — широко расставленные ноги, выпрямленная спина, большие пальцы рук заложены за пояс. Он окинул взглядом шляхту, а потом заговорил:

— Заславского — подкоморием? А не боится шляхта попасть под пяту схизмы и Московии? Не боится, что в суде встав против верного холопской вере, может проиграть только потому, что пан подкоморий явно расположен в ту сторону? Все мы знали пана Стефана Заславского. Все мы! Оттого и отдали свои голоса тогда пану ординату. Кто встанет ныне и скажет, что пан Владислав знаком ему? Не тот шляхтич, что был ранее, а именно этот! Что строит в землях поветовых церквы еретической веры! Что уравнял в сборах и жида, и еретика, и достойного мужа! Что пляшет под дуду московитки!

Зашумела в голос шляхта, поражаясь смелости речи пожилого пана, Владислав же только зубами заскрипел от злости. Был бы на месте того пана кто помоложе, он бы с большой радостью ответил достойно этому оскорблению. Ныне же был вынужден встать и держать ответ перед шляхтой, будто провинившийся школяр.

— Заславские никогда не пляшут под чужую дуду, пан Меклецкий! — холодно процедил он. — Да и не должно вам глядеть на то, что в моих землях творится. Я сам себе голова, сам хозяин в своих землях.

— Пану Меклецкому, может, дела и нет, что творится в ординации. У него вотчина не в твоих границах, пан, — хмуро произнес другой шляхтич, поглаживая широкие усы. — А мне вот есть! Я тебе клятву давал, и мне ответь, истину ли про церквы те пан Меклецкий говорит? Пан Стефан пожег все церквы схизмы, а что не пожег — отдал новой вере. Откуда в землях ординации храм греческий? Разве не против закона то королевского?

Шляхта редко соблюдала законы королевские, если дело не касалось ее привилегий и положения, но зато умело пользовалась ими в своих интересах, вытаскивая при случае те или иные указы из копилок памяти, трактуя те в свою выгоду. Вот и ныне так легко заговорили, что негоже идти против воли королевской, что если Жигимонт решил, а церковь истинная поддержала, что еретическая вера схизматиков, что гнать надо тех из этих земель или принуждать веру переменить, то так и должно следовать.

— Неужто хочешь огня на землях своих? Панне своей нареченной храм выстроил против указа королевского. Что дальше будешь творить, пан Владислав? В схизму перейдешь и нас за собой утащишь? — подскочил третий шляхтич. Молодой и горячий, он почти кричал, и его голос хорошо был слышен и под высокими потолками залы. Зашумела шляхта, переговариваясь между собой. Кто-то выкрикнул даже: «Сжечь гнездо ереси! Панове, сожжем их дотла!» Владислав узнал этот голос и поморщился недовольно — околичный шляхтич Главеня, ярый схизматик до времен Унии и такой же непримиримый сторонник новой веры ныне.

— Pax! Pax, панове! — застучал рукоятью чекана пан Матияш, заставляя шум в зале постепенно утихнуть. Только у каштеляна было оружие ныне. И сабли, и кордасы, и опасные на таких съездах чеканы шляхта была вынуждена оставить перед входом в залу, дабы избежать ненужного кровопролития, которое неизменно возникало в шляхетских спорах.

— Как можете вы ныне говорить перед лицом моим, что мой родич вере святой изменник? — грозно рыкнул со своего места молчавший до того епископ, сжимая подлокотники кресла в ярости. — Заславские всегда были под истинной Церковью! Всегда! И ничто не изменит того! И вы знаете то сами!

— Мы знали то ранее! А ныне вот не такой веры! — крикнул кто-то из задних рядов, и Владислав дернулся при этом выкрике, будто слова ударили его, причинили резкую боль.

Поднялся тот самый усатый шляхтич, беря слово.

— Пан Владислав еще молод и горяч. Кровь играет в его жилах, туманит разум. Не принять так верные решения. Ходят слухи, что пан Острожский желал роды объединить, да только пану не по нраву то пришлось. А ведь пан Януш — сосед наш, хорошая подспора против казаков, что так и шумят на приграничье, что снова хотят войной идти в земли наши. Плохое решение пан принял тогда, коли истинны толки. Не видит вдаль пан, только перед собой глядит. А может, и кое-куда еще, я того не ведаю, — шляхтич поднял руку, заставляя редкие смешки, прокатившиеся по зале в этот момент смолкнуть. — Пану мудрости не хватает ныне, чтобы на пост подкомория встать. Я выдвигаю пана Шибкевича на тот пост. Пан поймет, отчего я поступаю так. Таково мое последнее слово!