Полуночный Прилив - Стивен Эриксон

Шаг, другой. Вдоль по коридору. У входа в комнату валялось полуразложившееся тельце совы, как будто птица залетела сюда и заснула. Обойдя сову, Серен ступила в комнату. От разбитого окна — наверное, через него проникла птица — дул ветерок.

Кресло влекло ее к себе. Серен села на него, не снимая чехла, утонула в складках муслина и продавленном сиденье.

Часто моргая, Серен осматривалась.

Тени. Тишина. Слабый запах разложения. За порогом тушка мертвой совы.

— Империя Серен Педак, — прошептала она.

Никогда ей не доводилось чувствовать себя такой одинокой.

В городе Летерасе, в тот миг, когда солдаты рот Геруна Эберикта, рубя направо и налево, врезались в толпу верных королю горожан, спешивших к Вечной Резиденции на церемонию и ныне отмечавших этот славный день, пятная мостовую собственной кровью, когда сотни и тысячи скворцов взвились над старой башней, некогда бывшей Домом Азата, а ныне ставшей Оплотом Смерти, когда Теол Беддикт сошел с крыши и держал путь к Селаш, намереваясь просить за Шерк Элалле, когда девочка по имени Чашка, что недавно была мертвой, а сейчас почти ожила, уселась на ступенях башни и замурлыкала под нос, свивая венок, когда солнечные лучи прорезали дым пожаров, зазвонил колокол.

Он возвещал рождение империи.

Конец Седьмого Завершения.

Но ученые допустили ошибку. Седьмое Завершение еще не наступило.

Еще два дня.

Прислонившийся со скрещенными на груди руками к стене старого дворца Первый Консорт Турадал Бризед, он же бог по прозвищу Странник, поглядел на тучи скворцов. Вдели звенел колокол, гулко и тревожно.

— Неприятные птицы, — пробормотал он себе под нос, — эти скворцы…

Еще два дня.

«Боюсь, это самая трагическая ошибка в подсчетах.

Самая трагическая».

Глава 23

Под этой водной гладью скрыта обширная подземная пещера. Свод ее хрупок и порист. Если бы нам удалось оказаться в древней пещере, сверху непрерывно лилась бы вода. Процесс разрушения свода длился долго, однако наконец он проломился, что повлекло катастрофическое обмеление одиннадцати речек и множества болот, находившихся на том месте, где ныне стоит Летерас. Так что хотя Обжитое Озеро и невелико, следует помнить о его невероятной глубине. Оно — как бы люк, ведущий в громадную каверну внизу. Так что истории о рыбаке Бурдосе — единственном на Обжитом Озере — что закидывал самую большую сеть, но не достал дна, не должны нас удивлять. Как и то, что по кончине рыбака желающих продолжать его дело не нашлось. Я часто представляю себе внезапное слияние одиннадцати рек и вод всех болот, хотя оно явно произошло задолго до появления наших колонистов. Мои ученые собратья, что за драматическое зрелище это было!

Отрывок из «Геологической истории Летераса», лекции, прочитанной королевским географом Тулой Красным Песком в Академии Скульптуры по случаю девятнадцатой годовщины ее основания (и за несколько мгновений до Великого Обрушения потолка Академии). Восстановлено по памяти единственным уцелевшим слушателем, Ибелом Дартом.

Облако неестественной пыли чудищем вздулось над армией Тисте Эдур, сошедшей с северных холмов и выдвигавшейся на позиции около Отрубной Крепости. Охряное облако бурно волновалось, яростные ветра беспорядочно неслись на юг, поражая стоящие там летерийские войска темными, зловещими тучами пепла и содранной с полей почвы.

Император Эдур снова обрел славу воскресения. Каждая смерть — ступень в его восхождении к неоспоримому господству. Возрождение не будет тихим и безболезненным, понимал Удинаас. Оно приходит с воплями, что разрывают воздух. Оно приходит ураганом страдания, рвет на части душевное здоровье Рулада — но разве не то же происходит со всяким, подвергшимся проклятию? Для раба не было сомнений в том, что меч проклят, и что стоящий за ним бог — если он действительно бог — является безумной тварью.

На этот раз возвращение Рулада видели его братья. Удинаас не удивился появившемуся на их лицах выражению ужаса, когда император издал первый сдавленный стон, когда судороги сотрясли тело Рулада, когда холодный нездешний свет снова загорелся в его глазах — провалах среди золотых монет и засохшей крови. Он видел их — замерших на месте, не способных ни подойти поближе, ни бежать. Молчаливых свидетелей ужасающего откровения.

Может быть, потом — когда они оттаяли, когда их сердца снова забились — родилось сочувствие. Рулад откровенно рыдал, и раб обнимал его рукой, стараясь утешить. А Тралл и Фир смотрели, и К'риснан сидел за ними, безмолвно скорчившись на земле, пока император снова не пришел в себя — юнец, брат, недавно омытый кровью воин — и найденный им меч жил в его руках, не ослабляя своей хватки.

Они мало говорили между собой во время возвращения. Подхлестывали коней, и Удинаасу эта скачка напоминала бегство — не от Форкрул Ассейла, восторженного почитателя покоя остывших трупов, но от смерти и воскресения императора Тисте Эдур.

Присоединившись к армии в пяти лигах от Отрубной, они выслушали доклад Ханнана Мосага: к'риснан ы двух других армий сообщают, что их силы приближаются к роковому полю, на котором, по данным духов — разведчиков, ожидают войска Летера.

Детали, тревожные приготовления — Удинаасу все было безразлично. Шепоток о порядке в кипящем хаосе. Армия на марше — словно миграция зверей: каждая тварь движется инстинктом, потребностью рвать и убивать. Армии стремятся от сложности к простоте. Именно это движет их вперед. Впереди поле битвы, где все станет естественнее, где пыль, крики, потоки крови явят суровую ясность. Такова тайная жажда солдат и офицеров, правительств, королей и императоров. Простая механика победы или поражения, идеальное зрелище, интереснейшая игра для разума. Смотрите на весы. Отмеряйте, досыпайте, занимайте ум бесконечными поворотами жерновов, смотрите на кучи людей как на кучи монет… и время пройдет, и внешний мир останется смутным пятном… пока кто-то не перевернет игорный стол.

Удинаас завидовал солдатам и вонам, их простой жизни. Для них не будет возвращения из смерти. Они объясняются на простом языке отрицаний. Сражаются за воина или солдата рядом с собой — и даже смерть приносит пользу. А это, полагал ныне Удинаас, самая редкая вещь на свете.

Так должно быть; но раб понимал, что так не будет. В грядущей битве сражаться будет магия. Может быть, таково будущее всех войн. Бесчувственное уничтожение, стирание жизней в не поддающихся подсчету количествах. Логическое продолжение правительств, королей и императоров. Война как столкновение воль, состязание, равнодушное к потраченным средствам. Кто первый моргнет? — и не важно, что заставит противника моргнуть. Война, ничем не отличающаяся от подсчета монет в Торговой Палате. Весьма понятная всем.