Первостепь - Геннадий Падаманс

Нет никакого покоя и здесь. Всюду одно и то же. Одно и то же.

****

Зима – это время, когда можно вволю поспать. Старейшина Посылающий Огонь уже прокричал на краю стойбища приветствия солнцу, встречая утреннюю зарю, а Режущий Бивень всё ещё нежится под кипой тёплых шкур. Ещё одна ночь пробежала, ничего с ним не случилось плохого, вот только сна он не помнит. Значит, день будет непутёвым, и некуда торопиться. Возможно, завтра уже они отправятся к горным братьям, если будут на то приметы, указания духов, и если выяснится, наконец, доподлинно участь Увёртливого Ужа.

Принялись за свои шумные игры дети. Женщины сварливо готовят утреннюю еду. Стойбище загудело, как гнездо пчёл, а внутри чума Режущего Бивня царит всё та же тишина. Словно дремучий старик там поселился, а не охотник в полном соку.

Но встаёт в конце концов и ленивый охотник, вылазит из-под своих тяжёлых шкур. Ночь почти стёрла из памяти вчерашние события; то, что было вчера, уже далеко. Новый день – новая пища. Режущий Бивень хочет немного подрезать спереди волосы, потому что давно уже лезут в глаза, но никак не может найти острый бритвенный нож. Поиски в полутьме не приносят успеха, тогда охотник откидывает полог жилища, впуская внутрь свежий утренний свет, но и теперь бритвенного ножа нигде не видно.

Он выходит из чума, чтоб протереть лицо снегом, прочистить глаза от непамятного сна. Наверное, многие с неодобрением глядят на него, на лежебоку, думают, что он опустился, отбился от рук без жены, обомшел. Но он не желает долго об этом переживать. Также как и не хочет он завтракать. Просто в полуденную зарю приготовит сытный обед из сушёного мяса и на весь день вперёд наестся. А сейчас ему нужен бритвенный нож, длинная узкая полоска полупрозрачного кремня с удобной деревянной ручкой. Где же она?

Он возвращается в чум, чтобы дальше искать, но заранее знает, что ничего не найдёт. Протирая лицо, он протёр пелену перед глазами и, наконец, сообразил, что неведомому врагу показалось недостаточно его следа, враг украл его бритвенный нож с прилипшими волосинками, и теперь он полностью, с потрохами, у того в кулаке. Всё, что захочет, может сделать с ним враг, а ему совсем нечего противопоставить.

Он ещё роется в ворохе шкур, оглядывает снова и снова земляной пол, проверяет подвешенное на стенах – но это делает уже и не он, это руки его вытворяют, глаза; он же пытается усмирить ярость. Её огненные языки порывистым пламенем поглощают все его внутренности. И это только вредит. Чем больше в нём ярости, тем сильнее он уязвим, тем хуже для него. Он это хорошо понимает – но что он может поделать, когда руки трясутся от злости, а губы закушены в кровь. Он готов двинуть ногой стойку чума и обвалить, переломить – либо её, либо ногу, только что-нибудь переломить. Но переломить необходимо бесплодную ярость. Смачно сплюнув с досады, он больше не ищет, дрожащие руки обхватывают тугим кольцом звенящую голову – теперь она не лопнет. Нет больше в ней лишних мыслей. Только глухие толчки: бум-бум-бум. Пускай глаголет сердце.

В наступившей тишине, серой и безвидной, вдруг яркими узорами расцветает сегодняшний сон. Вовсе его не забыл Режущий Бивень, как можно такое забыть! Он был маленьким мальчиком, маленьким-маленьким розовым мальчиком, только что вышедшим из материнского лона. На крепких руках отец поднимал его высоко вверх навстречу восходящему солнцу. Отец торжественно говорил: «Смотри! Смотри! Это всё передаём тебе. Эту бескрайнюю степь, это бездонное небо с алой полоской зари, этот ласковый ветерок. Все эти пахучие травы, все радостные цветы и доверчивые просыпающиеся деревца. Всех этих неисчислимых зверей, бредущих по своим делам, всех этих восторженных птиц, чьи звонкие голоса наполнили синеву. Это твоё, счастливый малыш! Бери это всё! Бери!»

Так говорил отец в сегодняшнем сне. А он, маленький-маленький мальчик, дословно запоминал, чтобы когда-нибудь передать уже своему сыну. Ведь через одно лето та, кто зовётся сейчас Маковым Лепестком, обязательно родит ему сына, и тогда он непременно произнесёт на солнцевосходе эти же самые слова… Но сначала он должен выжить. И расправиться с неведомым врагом. Только холодное сердце может его спасти. Холодное сердце и твёрдая воля.

Он берёт с собой Лук и стрелы и долго размышляет, брать ли также копьё. Решает не брать. Он снарядился на лёгкую охоту, но направляется поначалу к шаману, потому что его охота начнётся там, на закатной стороне стойбища, на отшибе у кладбища.

Из чума шамана через дымовое отверстие наверху вырывается чёрный дымок и тут же, отражаясь от сосновых ветвей, бессильно пригибается к земле, расползается над последними снежными плешинами в заходящую сторону, в сторону кладбища. Плохой знак.

Режущий Бивень оставляет оружие и стучит по входной шкуре. Несомненно, внутри кто-то есть, он это чувствует, но никто не отзывается на его мягкий стук. Тогда он говорит вслух и как можно громче:

– Шаман Еохор! Режущий Бивень пришёл поговорить о важном деле!

Тишина не колыхнётся. Трижды каркнула ворона на далёком дереве… дерева не видать, но карканье так отчётливо, словно кто-то его прихватил и принёс прямо сюда… Шуршит в сухой траве полёвка, неслышно стелется дым. Кто-то шевелится внутри чума и если охотнику не отворят, то он войдёт сам, сейчас вот войдёт, сейчас…

Полог вздрагивает, вспухает, откидывается. Появляется сморщенное, скомканное лицо Большой Бобрихи. Под её отёкшими глазами тёмные бессонные синяки.

– Ты опять?.. – неприветливо ворчит она. – Входи.

Она отпускает полог, уходит вглубь чума. Полог хлопает и замирает. Режущий Бивень стоит как стоял, собирается с мыслями, что же он скажет, потом отпихивает входную шкуру, пролазит в жилище.

Внутри жилища клубится густой смрадный воздух, мерцающий свет от горящего очага высвечивает растрёпанную лежанку. Шаман Еохор лежит без движения, зарывшись в шкуры, и Режущий Бивень быстро соображает, как не вовремя он пришёл. Шаман ещё спит, так долго.

Он не знает, как быть. Хочет что-то сказать в своё оправдание, поскорее отговориться и тихонько уйти. Но Большая Бобриха нагибается над ложем и небрежно стягивает верхнюю шкуру. Её сморщенное лицо поворачивается к охотнику, бескровные губы осклизло гундосят:

– Подойди, посмотри… Ты же считаешься его другом…

Режущий Бивень подходит поближе, робко заглядывает через согбенную старуху. Грудь шамана трупного синего цвета из-за внутренних кровоподтёков, охотник от неожиданности гулко вздрагивает. Ему показалось, что шаман уже мёртв. А это ужасно! Это очень печально для всего племени и для него тоже.

Но шаман, хоть и с трудом, открывает глаза. У него почти пропал голос, Режущий Бивень скорее угадывает слова по невнятным движениям губ, чем слышит ушами: