Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

учения Вильгельма Мейстера» Гёте задумывался еще в 1796 году, когда дописывал последнюю главу. В конце романа он оставил несколько опор (например, очередное задание наставника для Вильгельма – странствие), на которых можно было возвести мост к следующему произведению. Вначале он написал несколько новелл, задуманных для следующего романа, но затем, по его собственному признанию Шиллеру, заключил все, что было в нем «идеалистического», в «маленькую шкатулку» в надежде что-нибудь из этого сотворить, «когда наконец придет к осознанию своих собственных мыслей»[1605]. Другими словами, он продолжает собирать материал и писать для «Годов странствий», но пока не определился с центральной идеей романа. Большая часть новелл и рассказов была написана до 1807 года, а исполненные мудрости главы о Макарии и некоторые социальные утопии были добавлены лишь в 1820-е годы. В период между 1810 и 1819 годами Гёте почти не возвращался к роману и вновь приступил к работе над ним лишь после выхода в свет «Западно-восточного дивана». Вскоре первый вариант «Годов странствий» был готов, и в 1821 году Гёте представил свое произведение на суд общественности, не будучи, впрочем, уверенным в том, что больше не вернется к работе над ним. Публика отреагировала сдержанно. Гёте писал с лаконичной угрюмостью: «Вторая часть вряд ли удовлетворит читателей больше, чем первая, и все же, я надеюсь, тем из них, кто ее поймет, она даст достаточно поводов для размышлений»[1606]. Так оно, вероятно, и было, однако таких читателей оказалось немного, что не помешало Гёте внести в новое издание существенные дополнения и изменения. В 1829 году «Годы странствий» вышли в окончательной редакции. Разнородность частей и открытость формы были сохранены и даже усилены за счет включения в роман максим и размышлений, объединенных в главах «Из архива Макарии» и «Размышления в духе странника».

В беседе с канцлером Мюллером Гёте объяснял, что глупо «пытаться выстраивать систему и анализировать целое», ибо роман представляет собой «агрегат»[1607]. Его агрегатный характер он не считал недостатком, а видел в нем подтверждение особой реалистичности. «В этой книжице, – пишет он Рохлитцу, – как в жизни: в совокупности целого есть необходимое и случайное, главное и то, что присовокупляется к главному, что-то удается, что-то разваливается, отчего произведение приобретает своего рода нескончаемость, которую невозможно охватить и выразить в понятных, разумных словах»[1608].

Наиболее правильный подход к такого рода произведению – это внимание к «выбивающимся из целого деталям»[1609]. Последуем этому совету и остановимся лишь на нескольких деталях, характерных для последнего периода жизни Гёте.

Прежде всего обратим внимание на агрегатный характер романа, как называл эту особенность сам Гёте. Проявляется она в том, что форма романа, как уже говорилось выше, отражает его идейное содержание. В романе речь идет о том, как в условиях рассеивающей реальности духовные начала попадают в то самое «утеснение», о котором говорится в критике Плотина. Стало быть, жизненность романа проявляется уже в том, что он лишен завершенной формы однородного произведения. Как и сама жизнь, этот роман полон внутренних несоответствий, содержит «необходимое и случайное», не имеет ясной, упорядоченной структуры, как, быть может, хотелось бы читателю, но именно благодаря этому обретает «своего рода нескончаемость». Это бесконечность незавершенного, к которой в любой момент можно добавить нечто новое, отличное от того, что есть. Это бесконечность, обрываемая извне на полуслове, а не достигающая совершенства и завершения. Если такого завершения не может достичь сама жизнь, то как же может стать «личностью», как сказано в «Западно-восточном диване», человек, погруженный в хаос межчеловеческих отношений? Некоторые возможности – и их границы – показаны в романе.

Вот история молодого человека, взявшего на себя заботу о вдове с ребенком и стремящегося вести праведную жизнь, как она описывается в легендах об Иосифе и Марии. В итоге все трое действительно напоминают Святое семейство, как его обычно изображали старые мастера или современные Гёте назарейцы, которых сам он терпеть не мог. Поэтому остается лишь догадываться, не считал ли Гёте жизнь «святого Иосифа Второго»[1610], нашедшего свой путь в подражании высокому образцу, пусть и благовидным, но все же примером власти изжившего себя прошлого: «Что живо, то должно жить, а кто живет, тот будь готов к переменам»[1611]. Перемены не затрагивают Иосифа Второго, пока он соотносит свою жизнь и жизнь близких с застывшей картиной. Вильгельма эта встреча настраивает «на какой-то старинный лад», ему кажется, будто он погружается в сон, и перед его внутренним взором проносятся живые картины. Он тоже чувствует неодолимое желание раствориться в этих картинах, и лишь встреча с Ярно, циником, знакомым читателю по «Годам учения» и вновь появляющимся уже под именем Монтан, вырывает его из этого наваждения.

Иосиф приобретает сходство с картинами, которыми восторгается, Монтан – с камнями, которые он изучает и коллекционирует, предпочитая их немое присутствие людской болтовне. Камень тверд и вечен, а человек переменчив и слаб. Камень непроницаем, человек – проницаем и уязвим. Монтан любит камни больше, чем людей, от которых он отвернулся. «Я хочу быть подальше от людей. Им помочь нельзя, и они мешают, когда хочешь помочь себе самому»[1612].

Таким образом, персонажи, появляющиеся в самом начале романа, представляют собой две крайности. Иосиф Второй живет так, как, по его мнению, жил его идеал, и в этом находит смысл и успокоение. Монтан уклоняется от любых внешних влияний, становясь непроницаемым, как камень. Он – воплощение «себялюбивого» начала в самой крайней его форме. В новом романе он отвергает провозглашенный в «Годах учения» идеал всестороннего образования. По его убеждению, человек должен найти свою узкую дорогу, а не перелетать, подобно бабочке, с цветка на цветок, лакомясь нектаром то здесь, то там. Не всесторонняя восприимчивость, а твердость в исполнении определенной функции, не воспитание личности, а профессиональная подготовка – вот что необходимо, вот что приносит пользу обществу и самому человеку, ибо тем самым предотвращается опасность потерять самого себя. «Сейчас пришло время односторонности», – заявляет он и требует от Вильгельма, чутко реагирующего на самые разные внешние воздействия, чтобы тот «превратил себя в один орган и ждал, какое место отведет тебе в общей жизни благонамеренное человечество»[1613].

Как ни странно, именно Монтан, избравший для себя путь отшельника, требует от человека, чтобы тот приносил пользу обществу. Впрочем, в этом есть своя логика. Любитель горных пород от овеществления самого себя приходит к окаменению. Неудивительно, что Вильгельм, прежде «искавший подлинных сокровищ лишь в человеческом сердце»[1614], с трудом переносит подобные разговоры. Однако и Монтан,