Честь самурая - Эйдзи Ёсикава

— В храме Хонно.

— Как это так — в храме Хонно?

— Именно там, мой господин.

— А не во дворце Нидзё?

— Все в один голос говорят, что он остановится в храме Хонно, — уверенно, дабы не навлечь на себя новой вспышки гнева, заявил Матабэй.

Храм Бога огня

В середине глинобитной стены, огораживавшей храмовый комплекс, имелись большие ворота, а вокруг каждого из малых храмов — отдельная изгородь с хорошо укрепленным входом. Сосновая роща, похожая на дзэн-буддийский сад, была тщательно ухожена. Солнечный свет и пение птиц только усиливали разлитое здесь ощущение покоя и мира.

Привязав лошадей к деревьям, Мицухидэ с приверженцами поели, объединив завтрак и обед в одну трапезу. Поначалу планировалось устроить привал на реке Камо, но потом Мицухидэ решил отложить привал до прибытия в Китано.

Воинам раздали дневной запас провианта: сырую бобовую пасту, маринованные сливы, бурый рис. Они ничего не ели с вечера и сейчас жадно набросились на еду.

Трое или четверо монахов из расположенного неподалеку храма Мёсин, узнав во вновь прибывших членов клана Акэти, пригласили их к себе.

Мицухидэ сидел на походном стуле под навесом, наскоро оборудованном его личными слугами. Он уже поел и сейчас диктовал писарю какое-то послание.

— Жрецы храма Мёсин… их можно использовать в качестве гонцов! Кликни-ка их! — приказал он своему юному прислужнику.

Когда жрецы возвратились, Мицухидэ вручил им только что законченное письмо.

— Не будете ли вы так добры немедленно доставить это письмо в дом поэта Сёхи?

Сразу же после этого он поднялся с места и пошел туда, где паслась его лошадь, по пути объясняя монахам:

— К сожалению, мы сейчас очень спешим. Мне придется отказаться от встречи с настоятелем. Передайте ему, пожалуйста, мои сожаления.

После полудня жара усилилась. Дорога на Сагу была на редкость сухой, и конские копыта вздымали в воздух тучи пыли. Мицухидэ ехал молча, с присущей ему тщательностью обдумывая ход дальнейших событий, мысленно взвешивая уязвимость собственных планов, оценивая возможное недовольство соратников и не исключая провала всей затеи. Нынешний замысел Мицухидэ назойливо будоражил мысль, подобно оводу, который неизменно возвращается, сколько ни гони его прочь, подобно наваждению, преследовавшему его и во сне и наяву, изматывая и душу и тело. Он попросту утратил способность мыслить здраво.

За все прожитые им пятьдесят четыре года Мицухидэ еще ни разу не доводилось действовать вот так, на свой страх и риск, как сейчас. И никогда еще он не чувствовал себя настолько уверенным в себе. Казалось бы, все должно быть наоборот, у него было достаточно оснований усомниться в правильности своего решения, но увы… «Я не совершил ни единой, даже самой ничтожной ошибки, — думал Мицухидэ. — Никто не может догадаться о том, что у меня на уме».

Пребывая в Сакамото, он терзался сомнениями: стоит осуществлять свой замысел или нет? Но нынешним утром, услышав повторный доклад, он окончательно уверовал в собственную правоту, хотя в глубине души и был потрясен своей решимостью. Час пробил, само Небо дарует ему эту возможность. Нобунага в сопровождении всего сорока или пятидесяти легковооруженных охранников избирает временной резиденцией храм Хонно в Киото. Бес, уже овладевший душой и разумом Мицухидэ, нашептывал ему, что такую возможность упускать нельзя.

Его решение нельзя было, строго говоря, назвать сознательным волеизъявлением, скорее это была вынужденная реакция на сложившиеся обстоятельства. Люди порой пребывают всю жизнь в убеждении, что действуют всегда в соответствии с собственной волей, хотя жестокая истина заключается в том, что все их поступки диктуются обстоятельствами. Вот и Мицухидэ сейчас, будучи твердо убежден в том, что ему покровительствует само Небо, в то же время страшился гнева Небес.

Мицухидэ переправился через реку Кацура и тем же вечером прибыл в свою крепость Камэяма. Как раз в эти минуты солнце скрылось за горизонтом. Заранее оповещенные о прибытии своего господина, жители города встретили его праздничным фейерверком. Мицухидэ был мудрым правителем и пользовался любовью подданных.

Количество дней в году, проводимых Мицухидэ в кругу семьи, можно было пересчитать по пальцам одной руки. У него было семь дочерей и двенадцать сыновей. Примерно две трети их уже жили отдельно от родителей или были усыновлены другими семействами, но несколько младших детей, множество внуков и прочих родичей по-прежнему обитали в крепости.

Его жена Тэруко часто вздыхала:

— Когда наконец мне больше уже не придется приглядывать за детьми?

Она брала под свое крыло детей приверженцев, павших на поле боя, и даже незаконнорожденных детей Мицухидэ. Эта благородная и мудрая женщина относилась к материнским обязанностям с великим рвением, и, хотя ей уже исполнилось пятьдесят, она посвящала детям все свое время.

С тех пор как Мицухидэ пришлось покинуть Адзути, он не знал покоя, во всяком случае — равного домашнему, и нынешней ночью он спал спокойно. Да и на следующий день свидание с женой и с детьми воздействовало на него лучше всякого лекарства.

Можно было предположить, что радость от встречи с родными побудит Мицухидэ отказаться от задуманного, но это было не так. Он не колебался. Напротив, сейчас в его душе возник еще один, куда более честолюбивый замысел.

Тэруко стала его женой, когда он еще не состоял ни у кого на службе. Счастливая тем, что есть, она сейчас ни о чем, кроме детей, и не думала. Молча взирая на нее сейчас, Мицухидэ мысленно обращался к ней: «Твой муж отныне станет другим. Скоро все будут смотреть на тебя с благоговением — как на супругу следующего сёгуна». И, окинув взглядом свое многочисленное семейство, он предался тщеславным грезам: «Не жить вам больше в этой захолустной крепости. Я поселю вас во дворце, еще более изысканном, чем тот, что в Адзути. Насколько счастливее тогда станет ваша жизнь!»

Позже в тот день Мицухидэ выехал из крепости в сопровождении всего нескольких ближайших приверженцев. Причем не тех, кто сопровождал его постоянно. Сам Мицухидэ был в обычном, не воинском, обличье. И хотя никто ничего не объявлял, даже стражники у крепостных ворот знали, что их господин намеревается провести ночь в храме Атаго.

Перед выступлением на запад Мицухидэ направился в храм в сопровождении лишь ближайших друзей помолиться и попросить у Небес удачи в ратном деле. Он решил устроить в храме поэтический вечер, а на следующий день вернуться в крепость.

Когда Мицухидэ объявил о том, что едет в храм помолиться и приглашает туда несколько друзей из столицы, никто не догадывался о том, что он на самом деле замышлял.

Двадцать слуг и полдюжины конных охранников были одеты почти по-домашнему — даже на соколиную охоту одеваются иначе, не столь легко. Накануне монахов из храма Итокуин и жрецов из Атаго предупредили о прибытии Мицухидэ, поэтому сейчас там готовились к встрече со своим господином. Едва спешившись, Мицухидэ пожелал видеть монаха по имени Гёю, а когда тот явился, спросил:

— А что, Сёха приедет?

Гёю ответил, что знаменитый поэт уже прибыл и поджидает Мицухидэ.

— Вот как? Он уже здесь? Прекрасно! А других стихотворцев он с собой привез?

— Судя по всему, у господина Сёхи было мало времени на приготовления к этой поездке. Он получил ваше приглашение только вчера вечером и не смог связаться ни с кем их тех, кого ему хотелось пригласить. Он привез с собой собственного сына Синдзэна, а кроме того, ученика по имени Кэннё и родича по имени Сёсицу.

— Вот как? — Мицухидэ рассмеялся. — Он, наверное, на меня рассердился? Конечно, с моей стороны это было весьма безрассудной просьбой, но, уже столько раз выказав ему свое восхищение отправкой паланкинов и эскортов, я решил, что сейчас будет приятней и в какой-то мере забавней, если и на него падет часть хлопот, связанных с нашей встречей. Вот почему я пригласил его сюда столь внезапно. Но, как и следовало ожидать, Сёха даже не подумал о том, чтобы сказаться больным. И сразу же отправился в горы.

Мицухидэ пошел вверх по крутой и высокой каменной лестнице. Двое монахов возглавляли шествие, а спутники Мицухидэ замыкали его. Каждый раз, когда им казалось, будто они уже вышли на ровную площадку, впереди их ждал очередной подъем. Отсюда, сверху, кипарисы казались еще зеленее, а темно-фиолетовое, уже почти вечернее небо — еще темнее. Чувствовалось скорое наступление тьмы. С каждым шагом вверх становилось все холоднее: на вершине горы воздух значительно прохладней, чем у ее подножия.

— Господин Сёха приносит вам извинения, — сказал Гёю, когда они с Мицухидэ вошли в гостевые покои храма. — Он вышел бы поприветствовать вас, но ему кажется, что вы сначала хотите помолиться, и он собирается выйти к вам уже после этого.