Политолог - Александр Проханов

Рядом послышался женский смех, вначале тихий, потом все громче. Перерос в истерический хохот, захлебываясь, перетекая в клекот. Медленно стих, — женщина во сне потеряла рассудок, узрела чудовищные карикатуры, и пока они корчились в ее потрясенном сознании, она хохотала.

Среди спящих вдруг поднялась туманная фигура. Неразличимая в темноте, легкая, танцующая, была похожа на светлое привидение. Переступала через лежащих, приближаясь к Стрижайло. Стройная девочка в белой рубахе с серебристыми, светящимися ногами, плыла над толпой, как призрак лунного света. Проплыла совсем близко. Стрижайло рассмотрел ее бледное красивое лицо, плотно закрытые веки. Ее танец во сне был пугающим и пленительным. В ней жили потусторонние силы, позволявшие двигаться, не касаясь земли. Покружила по залу в лунатическом балете на глазах недремлющих боевиков. Вернулась на место и легла, исчезнув среди спящих подруг.

Стрижайло видел, как одиноко, подобно истукану, сидит бритоголовый боевик. Не смыкая глаз, держит на педали башмак. Зазор под его каблуком слабо светился синеватой плазмой, будто каблук был выточен из урана, и из него исходила радиация.

Стрижайло оглядел лежащих в забытье заложников, которым снились сочные дожди, прохладные водопады, чудесные фонтаны, прозрачные, полные воды сосуды, в которых преломлялась холодная радуга. Лег и снова уснул.

И привиделась ему бабушка с ее милым, обожающим лицом, когда приближалась к его детской кровати, где он приходил в себя после изнурительной, с бредом и жаром, ангины. Несла пиалу, полную вкусной, прохладной сладости, — компот из сушеных яблок и слив, изюма и кураги. Он припадал губами к фарфоровому краю, пил и не мог напиться чудодейственный целительный отвар. Бабушкино лицо превращалось в лицо его милой Маши, — легчайшее свечение на переносице между золотистых бровей. Маша стоит у лесного ручья. Почерпнула в пригоршни ледяную воду. Ее ладони розовые, с нежными разводами линий, как на крыле бабочки. Сквозь пальцы летят солнечные капли, и он пьет из ее ладоней божественную, сладкую воду. Жена исчезала в светлом тумане. Вместо нее приближалась женщина неземной красоты, в бирюзовой накидке такого небесного света, словно на плечах у нее были два крыла лесной сойки. Тихо улыбалась, протягивала цветок мальвы, в котором до краев переливалась чистейшая влага. Он испытывал благоговение, дивный восторг, благодарно припадал губами к цветку и пил драгоценный напиток. Женщина превратилась в сойку. Вспорхнула, блеснув лазурью. Полетела над елями, где горели багряные смоляные шишки. Они с Машей оттолкнулись красными лыжами от белых снегов и полетели за сойкой в восхитительную синюю даль.

Он проснулся с ощущением ясности и прозорливости. Воздух был прозрачен, с легчайшей голубизной, какая присутствует в оптических прицелах и в окулярах прецизионных фотокамер. Его рот был каменный зев печи, откуда летело дрожащее пламя. Но в глазах была ясность, будто на них наложили волшебные линзы, позволявшие видеть не только то, что располагалось вокруг, но и за стеной зала, по ту сторону двора и насыпи, в ближних и дальних кварталах. Его ясновидение позволяло озирать обширное пространство вокруг, будто он вышел из собственного тела и поднялся в высоту, подобно шару-зонду.

С высоты он видел школу с пристройкой зала и пустым квадратным двором, на котором валялись засохшие букеты цветов и убитая курица с распростертыми крыльями. Под окнами школы лежали убитые люди, — те, кого он два дня назад вываливал из окна. У толстячка в расстегнутой рубахе, на голой груди блестела золотая цепь. У другого под черными усами рот был раскрыт, и виднелись зубы. Все они, пролежавшие на жаре в нелепых, разбросанных позах, увеличились в размерах, распухли, казались надувными, и на их лицах, как металлические капли, застыли мухи. За изгородью школы, за кустами и деревьями, у соседних домов было много солдат, — как бусины, рассыпались по окрестным дворам их каски. Тут же притаились ребристые бронетранспортеры, скопились небольшие группы спецназа в шлемах и бронежилетах. Цепь милиционеров в отдалении удерживала толпу, которая давила, выгибала цепь. Немолодая женщина истошно кричала, колотила кулаками в бронежилет не пускавшего ее милиционера. За насыпью с пустой, тускло блестевшей колеей, стояли два танка. Их двигатели работали, выбрасывая сизую гарь, на травяном дерне виднелись содранные гусеницами борозды. Чуть дальше, в соседних кварталах, наблюдалось повышенное движение гражданских машин. Подъезжали и уезжали иномарки с мигалками, из них выходили и вновь скрывались в салонах военные и гражданские, не решались приблизиться к толпе, к оцеплению, школе. Тут же, укрывшись в соседних дворах, скопилось множество машин скорой помощи, краснели бруски пожарных машин. А дальше, в округе, мирно зеленели сады, в двориках сочно пестрели клумбы, мчалось вдаль голубое шоссе, полное автомобилей, с соседнего аэродрома взлетал белый лайнер. По мере удаления от школы ощущение тревоги рассеивалось. И совсем исчезало там, где великолепно, в солнечной дымке, голубые, с прозрачными льдами, тянулись горы. Своими вершинами, тенями, озаренными пиками говорили о какой-то иной, присутствующей в мироздании истине, иной, недоступной людям задаче.

Все это видел Стрижайло, сидя у стены, в переполненном зале, глядя, как истощенная женщина заталкивает сухой сосок в спекшиеся губы младенца, как пожилой мужчина обморочно лежит, открывая воздуху костлявую, в седых волосах грудь, как сын, положив под голову портфельчик с желтым утенком, смотрит немигающими иконописными глазами.

Снаружи стал потрескивать воздух, словно его сдирали металлическим скребком. В металлизированном пространстве зазвучал мегафон, отчетливо, разборчиво, направляя в окна вырезанные из жести слова:

— Находящимся в школе!.. Разрешите вывезти трупы!.. Направляем к вам грузовик с открытым кузовом и двух бойцов МЧС!.. Без оружия!.. Не стреляйте!.. Разрешите вывезти трупы!..

Это обращение касалось засевших у амбразур стрелков, а также тех, кто лежал под окнами и именовался «трупами» и в ком почему-то была нужда у окружавших школу военных. Аппеляция к «трупам» была лишь формой прикрытия, позволявшей приступить к реализации плана. За два удушающих дня план дозрел, как дозревает на солнце зеленый помидор, превращаясь в алый, наполненный брызжущими соками плод. Так думал Стрижайло, вслушиваясь в мегафон, откуда летели жестяные слова и буквы, вырезанные ножницами из кровельного листа.

На звук мегафона в зал вошли Снайпер и Однорукий.

— Может, дать пару очередей, чтоб заткнулись? — Однорукий повернул к окну большое ухо, заросшее рыжими волосками. — Тянут время, собаки.

— Пусть забирают, — ответил «Снайпер», который выглядел утомленно. — От трупов вонь идет, дышать нечем. Есть начинаешь, мухи летят прямо в рот. Пусть забирают. Время на нас работает.

— Я бы им нашу «муху» послал. Пусть им в рот влетит, — недовольно произнес Однорукий.

Снайпер достал мобильник, потыкал торчащим из перчатки пальцем. Произнес:

— Забирайте трупы… Грузовик подавайте задом… Водитель и еще человек… Будете дурить — расстреляю двадцать заложников… Устанете трупы возить…

Снайпер ушел, а Однорукий недовольно качал головой, безжалостно смотрел на издыхающее безвольное стадо.

Стрижайло жадно слушал. Прозорливость не покидала его. Казалось, исстрадавшееся тело избавилось от излишней плоти, и среди обычных органов чувств, подавленных страданиями, отрылось еще одно чувство. Прежде неведомое, оно позволяло видеть невидимое, угадывать среди множества зрелищ и звуков упрятанную в них сердцевину, которую не замечали обычные чувства, отвлекаемые на второстепенные раздражители.

Он видел шумных, перебегавших у оцепления мужчин, невоенных, в обыденной одежде, вооруженных охотничьими ружьями, которые возбужденно и бестолково кричали, привлекая к себе внимание боевиков. Видел двух женщин, прорвавшихся сквозь милицейскую цепь, — устремились на школьный двор, за ними погнались милиционеры в бронежилетах, схватили за руки, поволокли обратно, что вызвало у боевиков скептические смешки. Видел, как по улице ошалело промчался, попадая в поле огня, военный джип, водитель не справился с управлением, саданул деревянный забор, от которого полетели доски. И на это боевики у бойниц отреагировали смешками и плевками на пол. Но среди этой бестолковой суеты, множества выставленных напоказ зрелищ, он, своим теменным всевидящим оком, заметил, как в слуховом окне соседнего дома возникла тень. Если ее увеличить, усилить разрешающую способность оптики, выделить из множества изображений ее единственную, то, как в фильме Антониони «Блоу-ап», можно разглядеть сферический шлем спецназовца, притороченный к шлему прибор ночного видения, слабую стеклянную вспышку снайперского прицела и легкий матовый луч, скользнувший по вороненому стволу. Стрелок незаметно от всех обосновался в глубине слухового окна, осторожно выискивал неизвестную цель, и Стрижайло, пользуясь даром ясновидения, стремился эту цель обнаружить.