Власть меча - Уилбур Смит

Восемьдесят ярдов. По-прежнему сосредоточенно хмурясь, Шаса нажал кнопку. От отдачи восьми «браунингов» «харрикейн» задрожал и сбавил скорость; торможение бросило Шасу вперед, но его удержали кожаные плечевые ремни. Яркие цепочки трассеров, сверкая, как электрические разряды, устремились к «капрони»; Шаса направлял их быстрыми прикосновениями к приборам управления.

Итальянский стрелок так и не сумел пустить в ход свои пулеметы. Закрывавший его перплексовый купол разлетелся, и концентрированный огонь разнес стрелка на куски. Половину головы и одну руку оторвало, словно тряпичной кукле; они, крутясь, отлетели в потоке воздуха от пропеллера. Шаса мгновенно изменил прицел, направив его на серебряную монету вращающегося пропеллера и на уязвимое основание крыла «капрони». Четкий силуэт крыла растекся, словно воск в пламени свечи. Из мотора жидкими полосами ударили глицерин и горючее, все крыло медленно повернулось на основании, отвалилось и полетело вниз, как сухой лист в воздушном потоке. Бомбардировщик перевернулся на спину и по плоской нисходящей спирали устремился к земле; отсутствие крыла лишило его равновесия, и он рисовал в небе дымом, паром и пламенем неправильные зигзаги; а Шаса все внимание сосредоточил на следующем звене бомбардировщиков.

По-прежнему на полной скорости он повернул машину; поворот вышел таким крутым, что кровь отлила от мозга, и в глазах посерело, все превратилось в тени. Шаса напряг мышцы живота, стиснул челюсти, чтобы прекратить отток крови, и выровнял машину, держа под прицелом следующий «капрони».

Два самолета на огромной скорости неслись навстречу друг другу. Нос «капрони» чудесным образом рос и вскоре заполнил все поле зрения Шасы; Шаса выстрелил прямой наводкой и задрал нос «харрикейна»; самолеты на огромной скорости разминулись, так близко, что Шаса почувствовал удар воздушного потока, созданного бомбардировщиком. Он снова резко, яростно повернул, разметав строй итальянцев, разгоняя их по небу; он поворачивал, нырял, стрелял, пока с внезапностью, которая есть неотъемлемый признак воздушных боев, все самолеты противника исчезли.

Он остался один в невероятно синем и пустом небе; от выброса адреналина его прошиб пот. Он так сильно сжимал ручку управления, что заболели пальцы. Шаса сбросил скорость и проверил топливо. Несколько отчаянных минут на полной скорости сожгли больше половины бака.

– Внимание, звено, говорит ведущий. Соединиться.

Он произнес это в микрофон и сразу услышал ответ.

– Ведущий, это третий! – Третий «харрикейн» с молодым Леруа за штурвалом. – У меня четверть бака.

– Хорошо, третий, возвращайся на базу сам, – приказал Шаса. Потом продолжил: – Внимание, второй, говорит ведущий. Ты меня слышишь?

Шаса в первом приступе тревоги осматривал небо вокруг, пытаясь отыскать самолет Дэвида.

– Внимание, второй, ответь, – повторил он и посмотрел вниз, на неровную землю, в поисках столба дыма над разбившимся самолетом. Но тут его пульс участился: в наушниках четко зазвучал голос Дэвида.

– Ведущий, говорит второй. У меня повреждения.

– Дэвид, где ты?

– Примерно в десяти милях к востоку от перекрестка Керене, на высоте восемь тысяч футов.

Шаса посмотрел на восток и почти сразу увидел над голубым горизонтом тонкую серую линию, двигавшуюся к югу. Она походила на перо.

– Дэвид, я вижу дым в той стороне. Ты горишь?

– Подтверждаю. Горит двигатель.

– Иду, Дэвид, держись!

Шаса резко повернул «харрикейн» и дал полный газ.

Дэвид находился под ним, и Шаса устремился к нему.

– Дэвид, как ты?

– Как жареная индейка, – лаконично ответил Дэвид, и Шаса увидел впереди горящий «харрикейн».

Дэвид резко снижался, поэтому языки пламени не трогали кабину, их относило назад и в сторону. Он шел к земле очень быстро, стараясь довести скорость до критического предела: тогда огню не хватит кислорода и он самопроизвольно погаснет.

Шаса спустился, сбросил скорость и держался в двухстах ярдах над ним. Он видел пулевые отверстия в капоте двигателя и в крыльях. Один из итальянских стрелков дал очередь по Дэвиду. На фюзеляже «харрикейна» краска почернела почти до самой кабины. Дэвид пытался открыть перплексовый купол.

«Если купол заело, Дэвид поджарится», – подумал Шаса, но в этот миг купол раскрылся и легко скользнул в сторону. Дэвид посмотрел на Шасу. Воздух вокруг его головы, нагретый невидимым пламенем, искажал очертания, и на глазах у Шасы на рукаве рубашки Дэвида появилась темная полоса: ткань обуглилась.

– Ничего не получается! Я пускаю в ход шелк, Шаса.

Шаса видел, как движутся губы Дэвида, и одновременно в наушниках звучал его голос, но, прежде чем он смог ответить, Дэвид сорвал шлем с головы и расстегнул зажимы ремней на плечах. В прощальном жесте поднял руку, потом перевернул горящий «харрикейн» на спину и выпал из открытой кабины.

Он летел вниз, расставив руки и ноги, напоминая неправильную морскую звезду, и начал вращаться, но неожиданно из его парашютного ранца вырвался каскад шелка и расцвел над ним ослепительным белым цветком, Дэвида дернуло, его падение замедлилось, и он поплыл к обожженной, коричневой земле в пяти тысячах футов внизу; легкий ветер нес его парашют на юг.

Шаса еще больше сбавил ход, и наконец его «харрикейн» стал терять высоту с той же скоростью, что и спускающийся парашют, и медленно закружил возле Дэвида, держась в двух-трех сотнях ярдах от парашютиста, вертя в открытой кабине головой в попытках определить, где приземлится Дэвид, и с тревогой поглядывая на указатель горючего на приборной панели. Стрелка дрожала у красной линии.

Горящий «харрикейн» Дэвида ударился о пыльную землю у подножия высоких Амб и взорвался в густом облаке дыма. Шаса осмотрел равнину.

Прямо под ним вздымались железно-серые кряжи, увенчанные более темными вершинами и разделенные каменными ущельями, неровные, как кожа крокодила, а затем, сразу за последним кряжем, расстилалась относительно ровная долина; снижаясь, Шаса разглядел на пологих склонах этой долины правильные борозды, возникшие при примитивной обработке земли. Дэвид должен был опуститься в эту долину или очень близко к ней.

Шаса сощурился. Человеческое жилье! В конце долины виднелась кучка хижин, и на мгновение Шаса воспрянул духом. Потом вспомнил снимки изуродованных и оскверненных тел, груды человеческой плоти; сжав зубы, он посмотрел на Дэвида, который раскачивался на стропах.

Он повернул «харрикейн» в сторону, спустился к долине и на высоте пятидесяти футов выровнял машину, потом полетел назад. Пронесся над грубо обработанными полями, над рядами стеблей сорго, увядшего и пожелтевшего от засухи, и увидел впереди людей.