Фантастика 2025-46 - Маркус Кас

ты, и гостей не видишь? — Голос любимой подруги (глаза бы выцарапать!) показался ангельским пением.

— Елена Дмитриевна, матушка! — Сколько же энергии в маленькой и сухонькой, телосложением оправдывающей прозвище Воробьиха, женщине, а? Поскакала по двору, вот-вот взмахнет крылышками да и взлетит в горние выси. — Замечталась вот… Да проходи, голубушка, проходи — завсегда рада видеть и почтение выразить. Чайку ли приказать поставить али наливочки вишневой испробуем? Хоть и прошлогоднего урожаю, но вкуснотиш-ш-ш-а!

— Так ведь не праздник?

— Да мы капельку. Твой-то тоже скоро к Макарию отъезжает? Мой вечор уж покатил. Вот за успешную ярмонку и употребим.

— Нет, Капушка, Александр Федорович задержится. Уж и не знаю, поедет ли нонеча…

— С гостем, поди, водку пьет?

— Ее, окаянную, — тяжело вздохнув, согласилась Белякова. — И как только здоровья достает, а? В прошлом году два раза пьян являлся, в позапрошлом один, и вот опять за старое.

Капитолина Ивановна, страдавшая от мужнина пьянства почитай каждые четыре месяца, с обидой поджала губы и внимательно посмотрела на гостью — не со смехом ли да укором говорит? Вроде бы нет, тоже переживает.

Как ни изнывала почтенная Воробьиха от любопытства, но правила приличия, соблюдаемые в купеческих семьях гораздо строже, чем у ветреного дворянства, не позволили сразу же приступить к расспросам. Сначала, и не менее часа, обсуждали виды на урожай огурцов и капусты на волжских островах, посетовали на неважно завязавшиеся вишни в садах, о детях, коих у каждой по трое, о будущей Макарьевской ярмонке, высоких ценах на китайский чай, единогласно осудили любителей пить его внакладку, а не вприкуску… И лишь после этого Ивановна решилась перейти к главному:

— Гляжу, Дмитриевна, у тебя шаль новая?

— Да где там… о прошлом годе Федорыч на именины дарил.

— А я-то думала, что гостюшка нонешний привез.

— Не, то особый курьер из Санкт-Петербургу с письмом от Ивана Петровича.

— Кулибина?

— Его сиятельства, графа Кулибина!

— Да ну?

— Вот провалиться мне на этом месте, ежели вру. Хоть и высоконько взлетел, да родственников-то не забыват.

— А рази родственник?

— А то! Двоюродную тетку моего Федорыча помнишь?

— Которая за Асафа-кулугура в Никульскую деревню вышла?

— Она самая. А Иван-то Петрович ее свахи бабушкиной свояченице деверем приходится.

— Вот оно как… — с завистью протянула Капитолина Ивановна. Такое близкое родство с влиятельной персоной позволяло Белякову надеяться не только на медаль — глядишь, и в столицу переберутся. — А в письме чего пишет?

— То дело государственное и нас не касаемо. — Елена Дмитриевна строго нахмурила брови. — А вот гонец что рассказал…

Воробьиха нервно сглотнула слюну в предвкушении новости и аж подалась вперед:

— Ну же…

— Не нукай, сударыня. А рассказал господин гвардейский прапорщик всю, какую ни на есть, правду: почему англичане на нас войной пошли да злобятся отчего.

— Да?

— Несомненная правда, голубушка Капитолина Ивановна, не изволь сомневаться! А дело было так… — купчиха подмигнула и понизила голос: — Когда государь наш Павел Петрович совсем юн был, то поехал он в земли аглицкие, прямо через океан-море. На корабле поплыл, знамо дело. А как приплыл, то пошел в гости к тамошнему королю Егорию, счетом третьему. Ну, пир, конечно, горой, как и полагается у благородного состояния… напились, короче, допьяна.

— Нешто и оне потребляют? — изумилась Воробьиха.

— Англичане, те все до единого пьяницы горькие, — подтвердила Белякова с видом несомненного знатока. — Ну а государю, чтоб Отечество не обстрамить, тоже пришлось… да не в этом суть. Просыпается, значится, наш Павел Петрович поутру, а ихний Егорка по двору скачет, хохотом диким гогочет да на палисадник указывает. Дескать, его-то Англия — цветок дивный, а Россия — крапива жгучая.

— Козел! — прокомментировала Капитолина Ивановна.

— Вот! А государь, немного подумавши, портки расстегивает да все что есть на цветок сей и возлагает!

— Срамотища.

— Чего бы понимала! Какая же срамота, ежели длиной в руку?

— Брешешь!

— Лопни мои глаза, если брешу, — прапорщик точно обсказывал. Ну и вот… говорит Павел Петрович Егорке: мол, на твою Англию я ложил с пробором, а ты попробуй на Россию положить.

— А тот?

— А чего тот? Тоже сгоряча дернулся, вроде как вытащил… а вытаскивать-то и нечего — в два раза меньше горохового стручка.

— Да ну?

— Вот тебе и ну! С тех пор и затаил англичанин злобу лютую за тот позор, значится. И козни строит, недомерок. Да еще всех царевых завистников к бунту подбивает.

— Это чего же получается…

— Об том и говорю — у кого в штанах меньше, чем у котенка, тот и бунтовать норовит, тот враг государю, потому что заняться-то более и нечем.

Воробьиха оживилась:

— Надобно непременно в полицию о братьях Татининых сообщить.

— Зачем?

— Так и у Якима, и у Мефодия… ой…

— Хм…

— Да я только слышала, — сразу принялась оправдываться Капитолина Ивановна. — Не подумай чего такого. Тебе-то с Федорычем вона как повезло… ой…

Еще никому не приходило в голову измерить скорость передвижения слухов по земле русской. Разве что гений академика Ломоносова способен был постичь непостижимое, но Михайло Васильевич уже давно как ушел в край вечного знания и высшей мудрости. Так и бродили те слухи, никем не измеренные.

Всего месяц прошел после приезда прапорщика Акимова в Нижний Новгород, а последствия оного уже разошлись по стране, будто круги по воде от камня брошенного. Поднятой волною захлестывало человеческие судьбы, ломало планы и чаянья, разбивало надежды. Следом прокатилась эпидемия дуэлей, всегда заканчивающихся смертью одного из участников. И разговоры, разговоры, разговоры… Сколько таких разговоров кануло в безвестность? Много. Но мы упомянем лишь два из них.

Первый случился в Орловской губернии, в имении отставного майора Житомирского полка Мелентия Григорьевича Яворского. Указывая на дверь молодому человеку, одетому с претензией на иноземный шик, он многозначительно поглаживал рукояти заткнутых за пояс халата пистолетов:

— Извольте покинуть мой дом, сударь! Я уверен, что именно вы никак не сможете составить счастье моей дочери.

— Но позвольте…

— Не позволю! Я не позволю своей единственной наследнице стать посмешищем для света, выйдя замуж за личность, проявляющую столь предосудительную англоманию. По большому счету, вы мне были по душе, но… Но скажу откровенно — пусть даже в ваших штанах шпага, а не булавка, общество все равно будет уверено в обратном. Докажите, что это не так!

— Каким образом? — Молодого человека бросало из пунцового румянца в мертвенную бледность.

— Единственным, достойным мужчины и дворянина — войною! Вернетесь героем — и можно будет вернуться к разговору.

Мы не будем упоминать имени этого юноши. Какое нам дело до прошлого, если в будущем жил он долго и счастливо, вырастил шестерых сыновей, назвав