Мир без конца - Кен Фоллетт

Сгустились сумерки, и Гвенде захотелось, чтобы соседи ушли. Ей нужно лечь, закрыть глаза и побыть наедине со своими мыслями. Не было желания говорить даже с Вулфриком. Она как раз собиралась попросить гостей разойтись, когда вошел Нейт Рив. Все затихли.

— Чего тебе?

— Я принес хорошие новости, — бодро ответил староста.

Гвенда нахмурилась.

— Какие для нас могут быть сегодня хорошие новости?

— Не согласен. Ты их еще не слышала.

— Ну валяй.

— Лорд распорядился передать Вулфрику земли его отца.

Тот вскочил:

— Что, как держателю? Не батраку?

— Как держателю, на тех же условиях, что были у твоего отца, — ответил Нейт, как будто сам оказывал эту милость.

Батрак просиял от радости.

— Согласен? — весело спросил Рив, словно это пустая формальность.

— Не бери, Вулфрик! — крикнула Гвенда.

Муж растерянно посмотрел на жену. Как всегда, он хуже просчитывал на несколько ходов вперед.

— Обсуди условия! — тихо, но настойчиво прошипела крестьянка. — Не становись вилланом, как твой отец. Требуй свободного держания, без феодальных обязательств. У тебя никогда больше не будет такого выгодного положения. Торгуйся!

— Торговаться? — переспросил Вулфрик. Он немного помедлил, но затем отбросил все сомнения: — Надеждой на это я жил последние двенадцать лет. Не буду торговаться. — Крестьянин повернулся к Нейту: — Я согласен. — И поднял кружку.

Все радостно зашумели.

70

Госпиталь вновь заполнился. Чума, вроде бы отступившая в первые месяцы 1349 года, в апреле вернулась с удвоенной силой. Как-то после Пасхи Керис устало обвела глазами ряды матрацев, уложенных так близко друг к другу, что монахиням в масках приходилось осторожно ступать между ними. Обходить было чуть проще, потому что у постелей сидело очень мало родных. Посетителям чумных грозила опасность заразиться самим, и многие потеряли всякое сострадание. Когда эпидемия только вспыхнула, они не отходили от родных, невзирая ни на что: матери от малышей, мужья от жен, дети от стариков родителей; любовь превозмогала страх. Теперь все изменилось. Самые прочные родственные связи гнусно разъела ржа смерти. Сегодня больных приводили мать или отец, муж или жена и просто уходили, не обращая внимания на жалобные крики. С чумными общались только монахини в масках, руки которых пахли уксусом.

К удивлению Керис, ей хватало помощниц. В женском монастыре прибавилось послушниц, заменивших умерших. Частично это объяснялось безупречной репутацией настоятельницы. Мужскому монастырю только предстояло возрождение — Томас готовил юных послушников. Все искали в обезумевшем мире порядка.

На этот раз чума поразила некоторых знатных горожан, которых пощадила в прошлый раз. Аббатиса расстроилась, узнав о смерти Джона Констебля. Она не любила его грубоватый подход к правосудию: сначала лупить смутьянов палкой по голове, а потом уже спрашивать, что случилось. Но без него сохранить порядок будет сложнее. Умерла и толстушка Бетти Бакстер, выпекавшая на каждый городской праздник особые булочки и задававшая на собраниях приходской гильдии каверзные вопросы. Ее дело без особых успехов продолжили четыре вечно ссорящиеся между собой дочери. «Сгорел» и Дик Пивовар, последний из когорты, в которую входил отец Керис Эдмунд Суконщик, — эти люди умели зарабатывать деньги и тратить их в радость.

Керис и Мерфину удалось замедлить распространение болезни, отменив основные многолюдные мероприятия. В соборе не стали проводить большую пасхальную процессию, на Троицу закрыли шерстяную ярмарку. Еженедельный рынок проходил вне городских стен, на поле Влюбленных, но из горожан туда мало кто ходил. Целительница хотела провести эту меру, как только вспыхнула чума, однако Годвин и Элфрик тогда воспротивились. Фитцджеральд рассказывал, что некоторые итальянские города даже запирали городские ворота на тридцать или сорок дней, что называлось соответственно трентином и карантином. Сейчас уже поздно пытаться не пустить болезнь в город, но врачевательница по-прежнему считала, что подобные ограничения могут спасти человеческие жизни.

Единственное, чего у нее было вдоволь, так это денег. Множество людей, не имея больше родных, завещали имущество сестрам, послушницы приносили с собой земли, стада овец, фруктовые сады, золото. Никогда еще женский монастырь не мог похвастаться таким богатством.

Но оно служило небольшим утешением. Впервые в жизни Керис чувствовала усталость, и не просто от тяжелой работы. Из нее словно вытекли все силы, не хватало воли, ее обезоружила беда. Чума свирепствовала, умирало по две сотни человек в неделю, и аббатиса не знала, как это перенести. Тело болело, голова болела, иногда перед глазами все плыло. «Чем это кончится? — мрачно думала она. — Неужели все умрут?»

Двое мужчин, шатаясь, вошли в госпиталь. У обоих шла кровь. Настоятельница поспешила к ним и еще издалека почувствовала сладковато-гнилостный запах перегара. Оба напились до поросячьего визга, хотя стояла первая половина дня. Она заскулила с отчаяния: такое теперь в порядке вещей. Керис не очень хорошо знала Барни и Лу, двух сильных помощников Эдварда Мясника. У Барни безвольно повисла одна рука — возможно, сломана. У Лу обезображено лицо: нос разбит, а один глаз превратился в жутковатого вида кашицу. Оба были слишком пьяны, чтобы испытывать боль.

— Подрались, — неразборчиво пробормотал Барни. — Я не хотел. Это мой лучший друг. Я его очень люблю.

Настоятельница вместе с сестрой Нелли уложили пьяниц на соседние матрацы. Нелли определила, что у Барни рука не сломана, а вывихнута, и отправила послушницу за Мэтью Цирюльником. Целительница занялась Лу. Спасти ему глаз она не могла: лопнул, как сваренное всмятку яйцо.

Подобные случаи приводили ее в бешенство. Двух мужчин постигла не болезнь и не несчастный случай, нет, они изувечили друг друга, напившись до бесчувствия. После первой волны эпидемии ей с огромным трудом удалось восстановить в городе закон и порядок, но вторая сотворила с человеческими душами что-то страшное. Ответом на ее призыв оставаться людьми стало равнодушие. Аббатиса не знала, что делать, и обессилела.

Глядя на двух изуродованных людей, лежавших рядышком на полу, она услышала с улицы странный шум и вдруг мысленно перенеслась на три года назад — ей почудилось сражение при Креси и жуткий грохот новых орудий короля Эдуарда, метавших ядра во вражеский стан. Через несколько секунд шум возобновился, и монахиня поняла, что это барабан — вернее, несколько самых настоящих барабанов, отбивающих беспорядочный такт. Затем послышались такие же бестолковые трубы, колокольчики, хриплые крики, плач, восклицания, свидетельствующие либо о каком-то триумфе, либо о сильной боли, либо о том и другом одновременно. Это было и впрямь похоже на сражение, только без свиста смертоносных стрел и ржания изувеченных коней. Хмурясь, Керис вышла на улицу.

Человек сорок с хлыстами в руках танцевали на лужайке безумную старинную джигу. Некоторые играли — точнее, гремели — на музыкальных инструментах. Тонкие светлые одежды порвались и запачкались, несколько полуголых человек безо всякого стеснения выставили на всеобщее обозрение интимные части тела. Собравшиеся горожане изумленно таращились на них. Танцорами руководил монах Мёрдоу. Он еще больше растолстел, но скакал как ребенок, только пот стекал с грязного лица и капал с косматой бороды. Странствующий проповедник подвел людей к западному входу в собор и, повернувшись к ним лицом, прогремел:

— Все мы согрешили!

В ответ его последователи исторгли нечленораздельные крики и стоны.

— Мы грязны! — продолжил монах. — Погрязли в разврате, как свиньи в зловонной луже. Со сладострастной дрожью стремимся лишь к утолению плотских похотей. Мы заслужили чуму!

— Да!

— Что же нам делать?

— Пострадать! Мы должны пострадать!

Какой-то человек вырвался вперед, размахивая хлыстом из трех кожаных ремешков с остроугольными камнями на концах, бросился в ноги к Мёрдоу и начал стегать себя по спине. Хлыст разорвал тонкую рубаху, на спине выступила кровь. Кающийся закричал от боли, и толпа одобрительно загудела. Затем вперед вышла женщина. Она вытащила руки из рукавов, приспустила платье до пояса и принялась хлестать себя по спине таким же хлыстом. Толпа вновь заревела.

Так грешники выходили по очереди. Керис заметила у многих кровоподтеки и незажившие раны: явно это представление они устраивают не в первый раз, переходя из города в город. А раз их водит Мёрдоу, значит, рано или поздно начнут собирать за зрелище деньги. Вдруг из толпы зевак вырвалась женщина с криком:

— Я тоже! Я тоже должна пострадать!

Монахиня с удивлением узнала запуганную молодую жену Марсела Свечника. Мерид не могла совершить много грехов, но, судя по всему, решила разнообразить себе жизнь. Скинула платье и голой предстала перед монахом. На ее красивом теле не было еще никаких шрамов. Мёрдоу долго не сводил с нее глаз и наконец произнес: