Верная Рука - Карл Май

— Ах, так! На моей земле! Ты за это заплатишь!

Я быстро выхватил револьвер, направил на него и сказал:

— Вы, наверное, имеете в виду себя? Сейчас же уберите нож! Моя пуля проворнее вашего клинка!

Он опустил уже занесенную для удара руку и направил взгляд не на меня, а на противоположный угол дома. Там стоял всадник, который подъехал сюда незаметно для нас обоих и теперь воскликнул со смехом:

— Уже за работой, старина? Правильно, так и надо! Дай ему как следует, он это заслужил! Только не стреляй, он не стоит твоей пули.

Это был Уилл Солтерс. Он подъехал ко мне, протянул руку и продолжил:

— Ну, здравствуй, приятель! Если бы днем раньше этот невежа добился своего, ты меня мог больше и не увидеть. Похоже, он тебя встретил точно так же, как вчера меня, за что и получил пару щелчков по носу. А потом послал в меня пулю — правда, та оказалась куда вежливее своего хозяина и облетела меня на почтительном расстоянии. Остаться здесь и дождаться тебя я так и не смог, но сказал мальчику, что сегодня вернусь, чтобы узнать, не подобрел ли хозяин. Если хочешь, дадим ему урок вежливого обращения с такими людьми, как мы.

Неожиданно Роллинс схватил с земли кирку и со всех ног кинулся прочь со двора. Мы удивленно смотрели ему вслед. Поведение этого человека было более чем странным: только что он демонстрировал нам свою безоглядную дерзость и вдруг сбежал, как последний трус. Не успели мы высказаться по этому поводу, как в дверях появилась женщина, которая, видимо, раньше не решалась выйти из дому. Она увидела, как Роллинс скрылся за кустами, и сказала, облегченно вздохнув:

— Слава Богу! Я уже боялась, что у вас дойдет до кровопролития. Он пьян. Бредил всю ночь, а потом выпил последнюю бутылку бренди!

— Вы его жена? — спросил я.

— Да. Надеюсь, вы меня ни в чем не вините, господа. Что я могу с ним поделать!

— Охотно верим вам. Мы уже было решили, что ваш муж повредился рассудком.

— К несчастью, это правда. Боже, вы не поверите, до чего я несчастна! Он вообразил себе, будто здесь неподалеку зарыты какие-то сокровища. Их-то он и ищет. А чтобы никто, кроме него, их не нашел, он старается никого не пускать в эти места. Вот этот молодой индеец уже четыре дня здесь. Он подвернул ногу и хотел остаться у нас, пока не поправится, но Роллинс прогнал его. Теперь бедняге приходится ночевать на улице.

Она указала взглядом на индейского юношу, который как раз приблизился к дому. Все произошло настолько быстро, что я просто не успел обратить на него внимания.

Ему было, пожалуй, лет восемнадцать от роду. Он был одет в костюм, аккуратно сшитый из тщательно выделанной оленьей кожи и украшенный вдоль швов бахромой. В бахрому не были вплетены пряди человеческих волос — значит, он еще не успел убить ни одного врага. Его вооружение состояло из ножа и лука с колчаном, видимо, носить огнестрельное оружие он пока не имел права. На шее у юноши висела латунная цепочка с мундштуком курительной трубки мира, головка трубки отсутствовала, что было верным признаком того, что молодой индеец в настоящее время совершал паломничество к священным каменоломням, из которых индейцы берут глину для трубок. Каждый такой паломник обретает на это время право неприкосновенности. Даже самый заклятый враг в этот период не может препятствовать его движению, а в случае необходимости обязан даже защищать паломника!

Мне понравилось открытое умное лицо юного индейца. Он с благодарностью смотрел на меня глазами, напоминавшими цветом черный бархат. Протянув мне руку, он сказал:

— Ты защитил Ишарсиютуа. Я твой друг!

Последние слова были произнесены явно с гордостью, что было мне весьма приятно. Но его имя несколько озадачило меня, ибо на языке апачей оно означало Маленький Олень. Поэтому я спросил:

— Ты принадлежишь к народу апачей?

— Ишарсиютуа — сын великого воина апачей-мескалерос, самых храбрых среди краснокожих!

— Они мои друзья, а Инчу-Чуна, их великий вождь, — мой брат.

Он окинул меня быстрым взглядом и сказал:

— Инчу-Чуна — храбрейший из героев. Как он называет тебя?

— Йато-Инта.

Юноша отступил на несколько шагов, потупил взор и сказал с явным смущением в голосе:

— Сыновья апачей знают тебя. Я еще не воин. Я не должен был разговаривать с тобой.

Так выражалось смирение индейца, который честно признает более высокий статус собеседника, но никогда не опустит голову.

— Ничего, ты можешь говорить со мной, потому что когда-нибудь сам станешь знаменитым воином. И скоро тебя будут звать не Ишарсиютуа, Маленький Олень, а Пенульте — Большой Олень. У тебя болит нога?

— Да.

— И ты покинул свой вигвам без лошади?

— Я должен принести священную глину. Я иду пешком.

— Эта жертва понравится Великому Духу! Проходи в дом!

— Вы — воины, а я еще молод. Позвольте мне остаться с моим маленьким белым братом!

Он подошел к белокурому юноше, который тихо и печально стоял в стороне, и положил свою ладонь на то место, куда отчим ударил его прикладом ружья. Они обменялись взглядами, которые не ускользнули от моего внимания. Было видно, что они встречаются не впервые. Маленький Олень появился здесь не случайно: он владел тайной — возможно, опасной для обитателей этого дома. Я испытывал желание переступить запретную черту, но не подал виду.

Мальчики остались на улице, а я вместе с Уиллом Солтерсом и женой Роллинса вошел в дом, хотя точнее было бы назвать его лачугой, состоявшей из одной-единственной комнаты, которая являла собой крайне убогое зрелище.

Мне и раньше приходилось бывать в жилищах, обитатели которых вынуждены были ограничиваться лишь самым необходимым, но здесь дела обстояли значительно хуже. Крыша в доме прохудилась, материал, некогда заполнявший пространства между бревнами, давно исчез, и в стенах зияли широкие щели, сквозь которые в дом вползала горькая нужда. Над холодным очагом не висел котел для приготовления пищи, а весь запас провианта состоял, похоже, из незначительного количества кукурузных початков, валявшихся в углу. Женщина была одета в свое единственное платье из обветшавшей и блеклой набивной ткани. Ноги ее были босы. Единственным ее украшением была ее собственная чистота и опрятность, что было заметно, несмотря на убогую одежду. Одежда ее сына была тоже старой и ветхой, но аккуратно зашитой в каждом поврежденном месте.

Когда я взглянул на кучу листвы в углу, заменявшую постель, а потом — в потемневшее от горестей лицо этой доброй женщины, с губ моих невольно сорвался вопрос:

— Вы голодны, сударыня?

Она залилась краской смущения. Затем слезы брызнули у нее из глаз, и она заговорила, прижимая руку к сердцу: