Фантастика 2025-46 - Маркус Кас

у того всего одна нога. И какого черта, прости Господи, на костыле сюда приперся? В прошлых снах этого инвалида не встречал. И кто же таков?

— Александр Христофорович, голубчик, ты точно ему ничего не оторвешь? По «Уложению», конечно, четвертование полагается, но давай дождемся приговора трибунала. И вот тогда милейшего генерала… э-э-э…

— Зубова, государь!

— Что, опять Зубов? Когда же они кончатся?

— Брат вот этих самых. — Бенкендорф кивает в сторону душившего меня одноглазого исполина, милосердно добитого штыком, и еще одного, с развороченным пулей лицом. Интересно, как опознал? — Надо бы все их семейство пощупать, государь.

— Дело говоришь. Акимов!

— Я, Ваше Величество!

— Полковника тащите сюда, и поможешь поручику допросить обоих. Только ласково, а то ведь вы, ироды, и для эшафота ничего не оставите. И пару пистолетов мне раздобудь.

— Сей секунд, Ваше Императорское Величество!

А сам подмигивает с таинственным видом, будто выпить тишком от жены приглашает. Что за секреты такие? Отвожу гренадера в сторону:

— Ну?

Тот мечтательно закатывает глаза:

— Намедни довелось такую пару видеть, что лучшей во всем Петербурге не сыскать…

— Так принеси.

— Тут такое дело, Ваше Императорское Величество… они работы самого Симона Норча, и…

— Да хоть работы капитана Мосина! Царь я, или хрен собачий? Если лучшие, то должны быть у меня!

— Разрешите взять с собой еще роту семеновцев?

— Один не донесешь?

— Но ведь…

Некогда слушать объяснения — махнув рукой, отпускаю Акимова, вручив в качестве мандата и подтверждения полномочий золотую табакерку с собственным портретом на крышке. В смысле, с портретом Павла. А что, не хуже любого удостоверения личности — вряд ли у кого достанет духу сомневаться в предъявителе сего.

Как там наш предобрейший Валериан Александрович поживает? Явно не хуже братьев, те вообще никак не поживают. Но морду графином разнесло так, что не только мне, и родному папаше мудрено было бы узнать. И если давеча в слабом свете свечей лицо показалось знакомым, то сейчас… маска, на которой кровь перемешалась с пудрой и румянами. Говорит еле слышно, слова скорее угадываются по движению губ, но допрашивающий Зубова Бенкендорф вполне разбирает, знай себе чиркает перышком по бумаге ровным изящным почерком, умудряясь не посадить ни единой кляксы.

Протягивает лист:

— Вечор о том и хотел доложить, государь! Кабы изволили выслушать…

Что там? По мере чтения холодеет спина, но в груди разгорается горячая, но спокойная ярость. Именно так, хотя и не знаю, как это сочетается между собой.

— Не врет? Полковника допрашивал?

— Еще сразу после ареста, государь, вот его листы. Потому и поспешил на… э-э-э… на выручку.

Хреново, все настолько хреново, что хочется плюнуть на все и отдаться на волю судьбы. Хотя… да, большевики не должны ждать милостей от природы!

— Поднимай полк, Александр Христофорович.

— Но ведь я…

— Про елдак помнишь? Справишься — быть тебе к утру полковником! Сомневающихся и колеблющихся вязать, сопротивляющихся на штык, верным — следующее звание и монаршая милость. Выполнять!

— Извините, государь, а…

— Списки у тебя есть? О выполнении доложишь.

— Давай! — Верные гвардейцы, отрабатывая пожалованный офицерский чин, разбегаются и с размаху бьют в дверь массивным буфетом карельской березы. Грохот, звон стекла, щепки в разные стороны… Вообще-то тут не заперто, да и открывается в другую сторону, но очень уж хочется предстать перед блудным сыном в виде гневающегося Зевеса — в громе и молниях. Верещит затоптанный лакей, тонко визжит женщина… Странно, ни единого слова не произнесла, а немецкий акцент чувствуется.

Александр не спит и, как ни удивительно, одет. Впрочем, после побоища в моей спальне чуть ли не половина столицы должна проснуться. Стоит бледный, сжимая шпагу и с решимостью глядя на вскинувших ружья к плечу семеновцев. Я вхожу нарочито неторопливо, и он вздыхает с видимым облегчением:

— Так это не… Я арестован, Ваше Императорское Величество?

— Нет, бля, пришел тебя в афедрон поцеловать. — Эта орясина вымахала выше головы на две, поэтому до морды достать и не пытаюсь, попросту бью ногой по обтянутым лосинами… Господи, аж у самого мороз по коже!

Гвардейцы деликатно отворачиваются в твердой уверенности, что их императору уж точно ничего более не грозит. Хватаю сына (сына? а ведь в самом деле…) за воротник и подтягиваю поближе, заглядывая в побагровевшее от сдерживаемых боли и крика лицо:

— Отцеубийством решил развлечься, сучонок?

— Государь…

— Заткнись! Бабка твоя мужниными костями трон выстелила, чтоб сидеть помягче было, так по ее стопам пойти захотелось? В глаза смотреть!

— Я…

— Ты! Накося — выкуси! — Кукиш плющит нос Александра, предавая фамильные черты. — И уйми эту дуру, наконец.

Визг моментально прекратился — утонченная немецкая натура жены наследника не выдержала русской грубости и предпочла упасть в обморок. Подглядывая, впрочем, одним глазом.

— Лиза!

— Молчать! На козе женю Иудушку!

— Государь, позвольте сказать…

— Не позволю! Или нет, говори… Да, не поговорить ли нам о судьбе Алексея Петровича? Или про то, как Иоанн Васильевич…

Сзади шум. И голос:

— Простите его, Ваше Величество!

Оборачиваюсь — вот только императрицы Марии Федоровны нам и не хватало. Что тут можно сказать — семейный праздник удался на славу.

Документ 4

Заздравный орел. Сочинение Гавриила Державина на победу над злодеями в «Ночь булатных штыков».

По северу, по югу

Велик орел парит.

К врагам суров, но к другу

Всегда благоволит.

О, исполать, ребяты,

Вам, русские солдаты!

Что вы неустрашимы,

Никем непобедимы.

Повержен грех Иудин

Булатными штыками.

За здравье ваше пьем!

Нет справедливей судей,

Чем тот баталлион.

О, исполать вам, вои,

Бессмертные герои!

Вы в мужестве почтенны

И в битве дерзновенны,

За здравье ваше пьем!

ГЛАВА 3

Ну и ночка выдалась, скажу вам, только врагу и пожелаешь. Честное слово, в августовском наступлении легче было. Там все понятно — враг впереди, рядом и сзади только свои. А тут… гадюшник, и я посредине. Похожее было в начале мая двадцать четвертого года, когда наш отряд в Керженских лесах попал в засаду.

Что, разве еще не рассказывал про буйную молодость? Было, было… В руке «маузер», в голове ветер, в заднице шило… Да в ЧОН, почитай, все такие были, не исключая командира. Ну и вломил нам крепко протопоп Аввакум, окружив всей бандой в заброшенном скиту. Нет, конечно же, не настоящий, просто кличка такая. Как жив остался — не знаю.

Не знаю