Дневник - Мария Константиновна Башкирцева

какой-то особенной отчетливостью, невозможной при обыкновенных условиях.

Все представляется так подробно, все, кажется, так прозрачно, что сердце почему-то сжимается грустью…

И я, круглая невежда и, в сущности, слишком еще молодая, разбираю нескладные фразы величайших писателей и глупые измышления знаменитейших поэтов… А что касается газет и журналов – я просто не могу прочесть трех строк, не возмущаясь до глубины души. И не только из-за этого кухонного языка, но из-за идей их… ни слова правды! Все условлено или оплачено!

Нигде – ни доброжелательства, ни искренности!

А когда видишь всеми уважаемых, почтенных людей, которые, в интересах своей партии, лгут напропалую или говорят вздор, которому сами не могут верить! Глаза бы не глядели!..

Мы возвратились к обеду от Бастьена, который все еще лежит, но лицо его спокойно, и глаза прояснились. У него серые глаза, чарующая красота которых недоступна, разумеется, для обыкновенных людей. Понимаете ли вы меня? Глаза, видевшие Жанну д’Арк. Мы с ним говорили о ней. Он жалуется на то, что не был понят… А я говорю ему, что он был понят всеми, кто только что-нибудь из себя представляет, и что о его Жанне д’Арк думают такие вещи, которые невозможно высказать ему в глаза.

16 августа

Сегодня первый день, что я по-настоящему работала на извозчике, и я так разбита этой работой, что должна была взять душ и т. п. Но как славно себя чувствуешь! Архитектор устанавливал сегодня мой холст. Брату получше. Он был сегодня в Булонском лесу. Его спустили и подняли на лестницу в кресле…

Итак, он, значит, ускользает от нас, если ему лучше… Невозможно же, в самом деле, бывать у человека, который уже выходит. Не следует, однако, преувеличивать. Он был в лесу, снесенный в кресле, а потом должен был лечь… Это еще не значит, что он выходит.

19 августа

Я до того измучена, что едва в силах надеть холстинковое платье без корсета, чтобы выйти и пойти к Бастьену. Его мать встречает нас упреками. Три дня! Целые три дня не приходили! Это ужас что такое. А при входе в комнату Эмиль повторяет: «Как? Значит, конец нашей дружбе!»

– Что же это? Вы меня совсем покинули! – говорит он сам. – Это нехорошо с вашей стороны!

Мое тщеславие требовало бы, чтобы я повторила здесь все его любезные упреки и уверения, что ни в каком, ни в каком случае ему не может показаться, что мы приходим слишком часто.

22 августа

Все кончено. Он приговорен. Боде сказал это маме.

Боде его большой друг; он ему написал большое письмо из Алжира. То, которое я читала.

Так кончено! Возможно ли?

Но я еще не могу отдать себе отчета, какое впечатление производит на меня это ужасное известие. Это совсем новое чувство: видеть человека, приговоренного к смерти.

26 августа

Все смутные мысли, кружившиеся и наполнявшие мой мозг, остановились и сосредоточились на этой черной точке. Ведь это в первый раз представлялся случай… это нечто совсем новое: человек… человек, великий художник и… как вы уже знаете…

Приговоренный к смерти…

И это серьезно.

И я заранее буду думать каждый день, что он умирает? Это ужасно.

Я как-то вся подобралась, втянув голову между плечами, и жду удара.

Не было ли так и всю мою жизнь? Когда должен прийти удар, я жду его стойко и твердо. Потом уже я обсуждаю его, и возмущаюсь, и начинаю живо ощущать его, – когда все уже кончено.

Не могу двух слов связать вместе… Но не думайте, что я в отчаянии; я только пришиблена и невольно спрашиваю себя, что же это такое будет?

30 августа

Дело пошло не на шутку. Я ничего не делаю… С тех пор как я кончила мою севрскую картину, я ничего не сделала, кроме каких-то двух жалких экранов.

Я сплю целыми часами средь бела дня… Я, правда, хорошо сделала свой маленький этюд, да ведь это что ж, – курам на смех!

А если бы я сказала все!.. Такое ужасное опасение…

На дворе сентябрь, скверное время уже недалеко.

Малейшая простуда может свалить меня с ног на два месяца; потом еще выздоровление… А картина-то!.. Всем пожертвовать, и в результате…

Да, это боязнь заболеть; в том состоянии, в котором я теперь нахожусь, какой-нибудь плеврит в шесть недель покончит со мной.

Так вот как я кончу…

Я буду работать над картиной… несмотря ни на что… как бы холодно не было… Все равно, не за работой, так на какой-нибудь прогулке: те, которые не занимаются живописью, тоже ведь умирают…

Так вот он, конец всех этих треволнений! Столько стремлений, столько желаний, столько проектов, столько… чтобы умереть в 24 года на пороге всего!..

И ведь я предвидела это.

2 сентября

Я делаю рисунок для «Фигаро», но с часовым перерывом. Ужасная лихорадка. Я больше не могу. Я еще никогда не была так больна; но так как я никому не говорю об этом, я выхожу и работаю. К чему говорить? Я больна. И того довольно! Разве это поможет, если я буду болтать об этом! Но выходить?.. Эта такая болезнь, которая позволяет выходить в минуты, когда чувствуешь себя несколько лучше.

11 сентября

Я начала во вторник этюд голенького ребенка; это пригодится для какого-нибудь сюжета, если только удастся.

Вчера приходил архитектор. Брат его спрашивает, почему мы так давно не были. Мы отправляемся в Булонский лес уже довольно поздно, к тому времени, когда он делает свою обычную прогулку. Я прихожу, усаживаюсь на его обычное место. Можно себе представить их удивление, когда они нас там находят. Он протягивает мне обе руки, а на обратном пути он едет в нашей карете, а тетя – с его матерью.

13 сентября

Мы друзья, он нас любит, он меня уважает, он меня любит, я интересую его. Он сказал вчера, что напрасно я мучусь, что я должна была бы… считать себя очень счастливой… Ни одна женщина, говорит он, не имела еще такого успеха, да еще в такое короткое время работы…

– Вас знают. Так и говорят: m-lle Башкирцева, – и все знают вас. Настоящий успех! Да ведь вот – этого мало: подавай вам два Салона в год. Достигнуть, достигнуть как можно скорее… Впрочем, это естественно – при честолюбии. Я сам прошел через это – и т. п.

А сегодня он говорит:

– Меня видят с вами в одном экипаже! Хорошо еще, что я болен, а то сказали бы, что я делаю ваши