Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

итоге, как ни старался прокурор и как ни стояли навытяжку судьи, выжать из УК, даже на основании новых законов, удалось всего пять лет «строгача».

Могло быть и меньше, но по ходу процесса добавилось обвинение в «антигосударственной клевете»; на вопрос: «Признаёте ли вы, что пользовались поддержкой иностранных партий?» — 72-летний ветеран, начинавший еще с «Дядо» Благоевым (нет чтобы смолчать!), ответил: «Да, мы получали поддержку от братских партий. Но никогда не сидели у них на содержании, как БРП, никогда не исполняли их указаний и ничего на их деньги не взрывали». Вот прямо так, вслух и при людях. А за такое, согласитесь, меньше «пятерки» выписывать было бы просто стыдно.

Так что Дедушка поехал на зону, откуда так и не вышел: три года спустя, 25 августа 1949 года, его задушил некий Антон Попантонов — уголовник, отбывавший пожизненное. Официально — «защищая свою честь» (старый эсдек якобы пытался его изнасиловать), неофициально — по заказу Антона Югова, главы МВД. Документами эта версия не подтверждается, но, как бы то ни было, убийца вскоре был амнистирован и, если верить исследованию Бориса Борилова, поступил на службу в Народную милицию.

Тут, впрочем, вряд ли следует искать политику: скорее всего, кто-то кому-то просто хотел сделать приятное, — а что касается серьезных последствий, то прицепом за г-ном Пастуховым, тоже за «антигосударственную клевету» (в ходе освещения процесса), вскоре пошел главный редактор эсдековского «Свободного слова», получивший, правда, всего «двушку».

Затем под арестом (правда, ненадолго и без физического ущерба, но по той же статье) оказался главред главной «земледельческой» газеты. И наконец, 20 июня СМИ сообщили о раскрытии «фашистской организации "Первый легионерский центр"», связанной с «македонскими фашистами» и готовившей «фашистский переворот» с ведома и одобрения... Николы Петкова. Правда, на следующий день последовала поправка: в текст вкралась опечатка, г-ну Петкову наши извинения, имелся в виду ныне разоблаченный враг народа Пастухов, — но намек шефу БЗНС был более чем прозрачен. Хотя пока еще только намек: в г-не Петкове, как он ни докучал, пока что нуждались, и к тому же властям, в соответствии с рекомендациями «инстанции», предстояло решать иную, не менее, если не более актуальную задачу...

МНЕ БЫ САБЛЮ, ДА КОНЯ, ДА НА ЛИНИЮ ОГНЯ...

То, что наличие на ключевых постах в правительстве Болгарии «попутчиков» в условиях начинающейся Cold War раздражало и беспокоило Кремль, совсем еще недавно ничего против не имевший, понятно. Новые реалии требовали полной концентрации, без виляний, а доверять полностью Москва могла только «красным». И в первую очередь, это был вопрос о доверии армии, которая была лояльна, но, по традиции, только болгарскому руководству. Это, с точки зрения «инстанции», ни в какие ворота не лезло, ибо партия должна контролировать всё. Но болгарская армия, доставшаяся коммунистам от старого режима, скроенная по прусским лекалам, продолжала оставаться кастой, замкнутой в себе самой, со своим особым кодексом чести и своим особым корпоративным духом, в рамках которого были едины все кадровые служаки — от многозвездного генерала до унтера, в ранце которого лежали будущие звезды.

Взгляды при этом могли быть диаметрально противоположны — на крепость спайки сие ничуть не влияло: критериями оставались всё то же чувство единства, холодноватое презрение ко всем, кто не в форме, и приоритетная формула «За державу обидно!», без разделения на классы и сословия. Прочее варьировалось, и подчас причудливо, ибо, скажем, эволюция Кимона Георгиева, стартовавшего в качестве «фашиста», а к финишу пришедшего почти «красным», поражает.

Хотя... Если подумать, как начинал, так и кончил. В конце концов, его «фашизм» был редким, элитарным, основанным на праве Личности пасти стадо, и, как следует из воспоминаний близко знавшего его майора Ивана Груева, «в коммунистах Кимон нашел то, что искал всю жизнь: героев, стоящих над толпой и менявших мир по своей воле, без оглядки на любые препятствия. Думаю, бесповоротно связав себя с ними, он ощущал себя рыцарем, обретшим свой орден, пусть статут этого ордена ему и не был понятен».

Вот Дамян — иное. Тоже ницшеанец, но без теории. Авантюрист со смутными взглядами. Патриот, но не столько страны, сколько своих о ней представлений. Бескорыстный до одури, но падкий на почести до дрожи. Республиканец, но с бонапартистскими замашками, по психотипу изрядно напоминающий латиноамериканского каудильо средней руки, и не столько ищущий, кому служить, сколько обожающий командовать. Но, по крайней мере, в рамках того, в чем как-то разбирался, без порывов в Гении.

Политический дальтоник, выложил Болгарию советским войскам на блюдечке и представлял ее на Параде Победы, но ни Москва, ни большинство коммунистов ему никогда особо не доверяли (его назначение, как писал один из его будущих преемников Петр Данчевский, офицер РККА, «явилось вынужденным политическим компромиссом партии») — и правильно делали. Ибо, в отличие от друга Кимона, который, единожды поставив на красное, ставок уже не менял, военный министр при всех поворотах судьбы оставался прежде всего человеком касты. Доверяя людям своего круга, даже если идеологически они были в контрах, он не любил полуграмотных «народных генералов», крепко недолюбливал политруков и особенно — наглых парней из «Държавной сигурности» нового призыва. Их он презирал, иногда (о, эта воинская брезгливость!) прилюдно именуя месарями, то есть мясниками, и таласъми, то есть упырями, что еще хуже, потому что уж чего-чего, а презрения такие ребята не прощают.

А поскольку отчитывалась безпека, в первую очередь, перед Москвой, на ее отчетах Москва и строила выводы, докладывая «инстанции», а «инстанция», в свою очередь, давила на тов. Димитрова. Дескать, время, уважаемый Георгий Михайлович, дорогой Вы наш человечище, тяжкое, Трумэн гадит, а стало быть, армия должна быть абсолютно надежна, и потому «недостаточно решительные действия» категорически недопустимы.

Слегка смягчало ситуацию то, что Велчев — этого никто не отрицает — преклонялся перед личностью тов. Димитрова, считая того, независимо от окраса, тем самым юбер-меншем, служить которому он мечтал всегда, — и тов. Димитров, выживший в Москве 30-х и научившийся видеть людей насквозь, это знал. А потому прикрывал военного министра, даже при том, что «инстанции», культа личности не признававшей в принципе, такие сантименты не нравились.

Однако изменить логику событий человек не волен. Аккурат в эти дни в Белграде шел процесс над Драже Михайловичем, и в ходе судебных заседаний прозвучали показания о связи Драже с Дамяном, который якобы во время войны предлагал югославскому френду (они были неплохо знакомы) устроить «антифиловский» переворот в Софии в пользу сэров, которые лучше Советов. По тем временам такая информация была равна приговору. Пусть даже, как