Германтов и унижение Палладио - Александр Товбин

– Это ещё не все приветы мои. Я ведьма, я вижу спиной, знаешь?

– Рассказывай… У тебя зрячие лопатки?

– Возможно. Я шла однажды по коридору, а ты, взволнованный, взбудораженный какой-то, смотрел и смотрел мне вслед и на мои лопатки давил… Я не могла тебя видеть, хотя – это не враки! – видела, что ты не в себе…

– Откуда стало известно тебе, что это был я? – спросил, а сам подумал: не безумие ли это – влюбиться в спину?

– Я видела тебя, правда. И вчера, когда ты подходил тихо-тихо сзади, я тебя уже видела, не сомневайся… И сразу почувствовала, что от тебя, разгорячённого, постоянным твоим холодком повеяло.

А он вчера, когда подходил к ней тихо-тихо сзади, сразу уловил в лёгком запахе духов аромат приключения…

– И, – засмеялась, – И даже вчера увидела я синий блеск твоих глаз и как-то сразу… к тебе привыкла. Ты хоть сам знаешь, зачем загораются, что обещают, загоревшись, синие огоньки?

– Что же?

– Пока не скажу, догадку мне самой надо ещё проверить; а вижу я, причём, учти, насквозь вижу, наверное, не лопатками, а – душой…

– Исключено!

– Почему?

– Конечно, слово «душа» – женского рода, – для пущей серьёзности нахмурил брови, – но ещё средневековые схоласты-теологи убедительно доказывали, что у женщин душа вообще отсутствует.

– А что присутствует?

– Тело, сплошное, как сплошной соблазн, тело.

– Спасибо.

И добавила потерянно, снова положив на колени голову:

– Я думаю, в Средние века меня бы за порочность мою сожгли.

И спросила вдруг:

– Юра, ты столько знаешь всего, – почему мадера так пахнет пробкой?

И как такое могло ему взбрести на ум?

Безумие в чистом виде! Чудное безумие, и как угораздило? Не скромный, не добропорядочный вполне «Лягушатник» с анилиново-едкими напитками, высасываемыми через соломинки, разноцветными шариками мороженого в металлических вазочках на круглых столиках, накрытых кругами болотисто-зелёного плексигласа – а ведь Катя так любила мороженое – и не престижный, а по вечерам ещё и чинно-респектабельный «Север» с салатом оливье и фирменными нежными блинчиками с мясом или творогом, поедаемыми меж тускло бликующими колоннами, выбрал он, что было бы вполне естественным, и даже – не оберегаемую амбалами-швейцарами в чёрных, с золотыми галунами, ливреях бело-красную «Асторию» со стеклянным потолком или «Европейскую» с матерчатыми плиссированными жёлтыми абажурами на торшерах и вычурным ярким витражом, служившим эффектным фоном для ансамбля балалаечников в косоворотках, а ведь в «Астории» или «Европейской» как нельзя лучше мог бы он пустить девушке роскошную пыль в глаза, однако… Когда-то, в разгар ухаживаний, пожелав ударно поразить Катю как «декорумом», так и яствами, пригласил её в ресторан Витебского вокзала; вдохнул спёртый воздух счастливого детства; наводчицы Пули и цыганок, правда, не было. Пока проталкивались через забитый пассажирами гудящий зал ожидания к знакомой, с маршами туда-сюда, лестнице под парящим, кое-как выбеленным, но с сохранённой, как дорогая реликвия, экземой протечки, куполом, что-то говорил принаряженной по такому случаю Кате. Наряд ей был на удивление к лицу: сшитое ею самой удлинённое расклёшенное платье из тонкой бледно-пепельной холстинки в красно-коричневых цветочках, стянутое на талии, с широченными, воздушно-мягко ниспадавшими шифонными рукавами, которые вдруг сужались к запястьям, да ещё была шерстяная тёмно-серая жилетка рельефной вязки… О, зная, что ей идут платья из текуче-лёгких, чутких к её движениям материй, зная, что спина её – это трапеция, сужающаяся к талии, она к талии же пристраивала другую, вроде бы строго державшую форму, расширявшуюся трапецию чуть качавшегося – и вот уже, при убыстрении шага, забывавшего о строгой форме – подола… Да, распаляясь, он говорил про изысканный и пышный вокзальный модерн, фантастично-орнаментальными формами своими обрамляющий и декорирующий грубую низкую вечнокипящую эту жизнь, про едоков-кутил, съезжавшихся сюда, нетерпеливо сглатывая слюну, со всего Петербурга, чтобы полакомиться в атмосфере купеческой, но словно бы прощальной, словно бы предъотъездной роскоши горячими расстегаями с анчоусами, холодцом из свиных ножек со сладчайшими, нежно похрустывающими на зубах хрящиками и, конечно же, налимьей ухой.

– Налимьей?! – недоверчиво восхитилась Катя.

Да, как в воду глядела, меню оказалось скудным: салат из вялых огурцов с кружочком сваренного вкрутую яйца, котлета по-киевски…

– Котлета на куриной косточке? – уточнила Катя; пожилая, толстая официантка в несвежем мятом переднике еле заметно кивнула тяжёлой головой с поникшим кокошником, спросила:

– Что пить будем?

Офицеры в чёрных кителях, имевшие, наверное, отношение к Военно-морской медицинской академии, которая видна была из окна, опрокидывали стопари с водкой за соседним столом. А Германтов с видом бывалого, но утончённого пропойцы выбрал крымскую, массандровскую, мадеру.

Да, осовеченная фата-моргана… И скатерть была мятой, с большим фиолетовым пятном от пролитого вина, и пальма – близ неё стоял столик – засыхала, жёсткие неподвижные резные листья её на острых кончиках пожелтели; из продолговато-одутловатой котлеты, брызнув, вытек тоже жёлтый, противно, машинным маслом, пахнувший жир. Да, обед в атмосфере купеческой роскоши эпохи модерна не задавался; дело было под вечер в субботу, но в ресторане задолго до угарной полуночной, под грохочущую музыку, кульминации случился ещё и пьяный скандал с дракой, матерной руганью. Германтов, не заказывая десерта, поспешил расплатиться, под шумок официантка их обсчитала…

Такой конфуз.

– Это незабываемо, – Катя, когда спускались по лестнице, картинно дула губы, но глаза её смеялись… Два молодых морских офицера им повстречались, вылупились на неё, не ожидали повстречать здесь, средь кочевого народа, такую нарядную статную красавицу, а вот огоньки в глазах у Кати погасли.

У Кати был старший брат, Митя, тоже военно-морской офицер, но не медик, а инженер, он закончил знаменитую «Дзержинку», располагавшуюся в Адмиралтействе. Катя часто рассматривала его фотографию, сделанную на выпускном акте: рослый, удивительно похожий на Катю, красавец блондин в новенькой, с иголочки, чёрной форме с лейтенантскими погонами, кортиком на золотой цепочке. Митя получил назначение на Тихоокеанский флот и нелепо погиб на Камчатке в первую же неделю службы, – в торпедном отделении эсминца вспыхнул пожар и…

А мадера действительно пахла пробкой.

Вечерело, сыпал мелкий дождичек, но захотелось после душных ресторанных впечатлений проветриться, да и недалеко было идти до Стремянной, где тогда в перенаселённой коммунальной квартире, но зато – в изумительном доме-памятнике Николая Бубыря жила Катя. И настроение у них под умиротворявшим дождичком быстро улучшилось, в серо-сиреневых сумерках загорались фонари в туманных кругах, тут и там уже тускло желтели окна; с бульварчика, тянувшегося вдоль казарм Семёновского полка, Германтов, само собою, показал Кате узорчатый чугунный балкончик, на котором когда-то раскуривал трубку Сиверский, рассказал про ликующие крики гостей, запуски воздушных шаров… Потом Катя неожиданно сделала несколько удачных покупок: в магазинчике на Загородном, вблизи от Пяти углов, пропахшем дешёвой галантереей и парфюмерией, выкинули как раз к их приходу польский медовый шампунь, возникла толчея, в одни руки – или в одну пару рук – отпускались лишь по два пластмассовых флакона, но ведь и у Кати были руки, и, соответственно, у Германтова… О, на везение их, внезапно превратившихся в покупателей, их было перед прилавком двое, Германтов, даже сделал шутливые пассы своими законными руками перед лицом распаренной продавщицы, тем самым предъявив неоспоримые права на дефицитный товар.

– Нравится? – спросила Катя, глянув на тёмный дом-мыс Лишневского, когда переходили Разъезжую.

– Очень! Фасады, сходясь на углу, образуют будто бы предельно напряжённый мускул. Острый угол – такой соблазн для архитектора…

– Это модерн?

Кивнул.

А потом Кате захотелось заглянуть на Кузнечный рынок, «понюхать захотелось», – виновато улыбалась она; ей издавна, с младенчества, полюбился там, под гулкими сводами, запах яблок, густой-густой… Однако обоняние ублажить на сей раз не получилось, рынок был закрыт, но утешилась у метро вафельной трубочкой мороженого. И уже на Владимирском, сразу за Театром Ленсовета, она увидела в освещённой витринке магазина «Похоронные принадлежности»… Да, секрет Катиной прелести было не разгадать: в том магазине она купила чёрную бархатную подушечку, оконтуренную тонким серебряным шнурком. Такую подушечку следовало подкладывать под голову покойника, но Катя в неё намеревалась втыкать иголки; предметик скорбного ритуала превращался в милую портновскую принадлежность.