Семь дней Создателя - Анатолий Агарков

— Хрена ли считать, итить надо, промышлять.

— А с буржуем, что делать?

Все уставились на меня.

— Слышь, буржуй, за тебя нам что-нибудь отвалят?

— Или ты сам раскошелишься?

Вот она, переломная минута. Надо брать быка за рога. Надо сказать что-то такое, чтобы они повалились в ноги от моих слов и прослезились. Только где эти слова? Неужто я и мыслить разучился?

— Чего молчишь?

— Где твой дом? Куда вести тебя?

— Не вести, а везти — ведь он не ходячий.

— Э, погодите-ка, — Уч-Кудук воздел указательный палец к потолку. — Погодите, можа это не простой буржуй — банкир какой али директор. Смотрите, костюм на нём с иголочки и галстук в блёсках. Запонка была золотая, да какая-то сука уже стащила.

Он свирепо оглядел товарищей.

— Звонарь ты? С дороги его волок, под шумок и уволок.

— Гы-гы-гы….

— Да у тебя ума не хватит. Ты, Кащеевна, что ль?

— Можа и я. Вы что ль нахаляву очиститель выжрали вчера?

— Да много ли он стоит?

— А верните.

— Ладно, хватит, — Уч-Кудук сверлил меня взглядом. — Я так мыслю, не простого полёта птичка попалась. Что, буржуй, молчишь? Признавайся, банкир ты или торгаш какой, магазинами владеешь? Что за тебя мы можем поиметь? Оптом или по частям продавать — сегодня, скажем, пальчик, завтра ушко, послезавтра хренделёк? Баба-то любит?

И после этих слов я понял, что молчание — это главное моё оружие. А может и спасение.

Бичам понравилось Уч-Кудука предложение.

— В город пойдём, разнюхаем — кто из важных птиц пропал. А потом решим, как из её пёрышки повыщипать.

Бородач оглядел бомжей:

— Макс сторожить останется — от его не убежит.

— А можа я? — предложила Кащеевна.

— Ну, от тебя-то зараз смоется.

— Так привязать….

Туман осел, и солнечная сень пробилась в окна.

Макс развешал штаны сушиться, и тельняшку, и пиджачишко драный. Сидел, насвистывая, пришлёпывая ладонью по остатку оттяпанной на середине бедра ноги.

— До вечера жрать не придётся, — сообщил мне бодрым голосом. — А пить захочешь, вон вода в приямке.

— Это ж свалка, — напомнил я.

— Не обращай внимания. Я поначалу тоже…. А потом привык, ни запаха не чую, ни вкуса — лишь бы жралось да пилось.

— Отравиться можно.

— Я тебе вот что скажу, человек ко всему привыкает. Потому он и царь природы, что всеяден и живуч. Вот, скажем, листья пальмы — такая флора жёсткая, что ни единой твари не по зубам. А американские коммандос жрут их как салат, и желудки усвояют.

— Откуда познания?

— А ты думаешь, я всю жизнь на помойке? Нет, брат, шалишь. Я, Звезданутый, в Афгане воевал, в десантуре. Командиром БМД был. Меня орденом Красной Звезды сам Батя награждал.

— За что?

— За личное мужество.

— А поконкретней.

— Да было дело….

Макс надолго задумался.

— А потом орден отняли, из войск попёрли — я ж сверчком был — и засудили.

— Проворовался? — наслышан был о недоброй славе армейских сверхсрочников.

— Если бы. Селение одно освободили, а там наши ребята пленные, как котята друг за дружкой ползают — слепые, глаза-то духи повыкалывали. Мы их в санчасть отправили — айболиты канистру спирта взамен. Выпили, крепко выпили — чего-то захотелось. В зиндане пара-тройка пленных духов парилась — вертушку ждали. Мы их на свет божий извлекли, секир башка им сделали и ну, в футбол играть. Может, никто б и не узнал, да на беду вертушку раньше срока принесло, а там с конвоем был особист. Как наши мячики увидел…. Вместо духов повязали и домой.

Очень ясно представил красную землю Афганистана и кровь на десантных сапогах. Вот летающие от ударов головы не рисовались воображением.

— Где ногу потерял?

— Это уж после тюряги — отморозил, а потом гангрена.

— Родом-то откуда?

— Не местный. Да там и жить не смог — стыдно.

— Макс, а не рано ты на судьбе крест поставил?

— У тебя есть предложения?

— Попробую помочь, если сгоняешь по указанному адресочку.

Вечером Афганец доложил мои предложения собравшейся публике.

— Так ты всё-таки Н-ский? — усомнился Упырь. — А мы прошлись — и ни одна собака о тебе не плачет.

На этот раз в руки бомжам достались вполне приличные трофеи — колбаса, селёдка, хлеб. Водка на десерт. А может, прикупили, спроворив где-то деньги.

Сели ужинать, мне объявили:

— Ты на диете. Худеть будешь, буржуй, пока имя не вспомнишь.

После трапезы задумались, как устеречь меня от побега.

— Я с ним лягу, — вызвалась Кащеевна.

— Проспишь.

— Так привяжите.

— В коморку запереть, — предложил трактирщик.

— Со мной заприте.

И нас запёрли с Надеждой Власовой в одной из пустующих комнат административного корпуса — единственной, где уцелела дверь. Путь туда проделал на Филькиной спине, и, сколь ни вертел головой, кружения не почувствовал. Обнадёживающее обстоятельство. Стало быть, вестибулярный аппарат тоже можно обмануть.

— Ну что, басенький, повеселимся? — Надюха жеманисто подбиралась к моему запрятанному в штанах сокровищу.

— Это вряд ли.

— Почему?

— Физиология, — я кивнул на апатичное его лежание.

— А я кое-чего припасла, — лукаво усмехнулась совратительница, извлекая из кармана драной кофты початую бутылку с полукольцом копчёной колбасы. — Пей, закусывай.

Я глотнул из горлышка.

— Пей, пей.

Афродита начала раздеваться.

О, Господи, да неужто водкой можно отвращение залить?

Пей, пей — Надежда сделала мне знак. И я сказал себе, плевать, пусть будет то, что будет. В одной руке бутылка, в другой полкруга колбасы и, как кефир с батоном, уминал их не чувствуя ни голода, ни жажды. Вот хмель достал — головка поплыла, вальсируя. Где-то ниже сердца, наверное, в желудке родилась жалость и прихлынула к глазам — пригладил голову Надюхе.

— Брось — не подъёмное то дело.

Отчаявшись разбудить во мне ответное чувство, Кащеевна прикорнула щекой на моих чреслах:

— Давно такой?

— Да нет, после травмы — с женой всё получалось.

— Красивая у тебя баба?

— Молоденькая совсем.

— Молодые все красивые. Помню, в девках мне тоже парни проходу не давали — голосистая была на всё село, а вышла замуж за городского.

— Что так?

— Позарилась — следаком в прокуратуре работал, потом судьёй заделался.

— Что ж не пожилось?

— Да вот. Где-то я слабинку дала, в чём-то он не уступил. Поймал меня с другим и выгнал из дому. Мне бы обождать, скромницей пожить — глядишь, сошлись ба: детки ведь у нас. А я во все тяжкие — мстила, мстила…. Ну и лишил, ползучий гад, меня материнства — сам судил. Вот так я здесь.