Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

Света! У меня большая просьба к тебе и издательству: если ещё не поздно гонорар за мою книгу из «Юношеской библиотеки» пусть переведут на счет Иркутского детского фонда, туда, куда перевели деньги от фантастики.

Мне нужен всего лишь квиток из бухгалтерии издательства — означенное число перевода и сумма.

В Красноярске-то не остаются внакладе, то сюда, то туда деньжонки отсылаю и ещё отдам, а в Иркутске, глядишь, и от меня помощь какая-никакая будет. Сделайте, ладно?

Кашель всё мучает, и грудь «харчит», как точно говорят в деревне.

Ну, всего Вам доброго! Кланяюсь, обнимаю. Ваш Виктор Петрович

3 февраля 1990 г.

Красноярск

(В.В.Воробьёвой)

Дорогая Вера Викторовна!

Книжку я получил и, отложив ворох всяких дел, да всё суетных, не писательских, посмотрел её на ночь. Замечательная книжка, поучительная для современных писателей-олухов, выясняющих, кто за евреев, кто против, и на всякий случай подпевающих евреям, поскольку нынче это выгодно.

Как жалко, как горько, что Костя не увидит этой книги. Может, как-то в земле отзовётся и дойдёт до него радость моя и всех его истинно любивших товарищей и друзей — и собрание сочинений, и другие книги, и поминание на родине, и эта вот исповедь души! Я верю, что кто-то, в чём-то, может, духом каким донесёт до Костиного упокоения наши чувства, нашу вину и молитву о нём. А то, что он был строптивый и гордый мужик, я ведаю по одному памятному случаю.

Какой-то съезд начинался или уже продолжался, оглядел я Колонный зал, смотрю — Костя [Воробьёв. — Сост.] спешит ко мне, расталкивая народ, улыбается широко, ладный, хорошо одетый, с умело завязанным галстуком (это всегда замечаю, поскольку сам до сих пор завязывать его не умею и Марья моя завязывает мне галстуки впрок, закладывает их в чемодан, а я в столицах, идя на Рождество, надеваю их через голову). Обнялись мы с Костей, крепко припали друг к другу, он меня по спине колотит, а голову с плеча не убирает — слёзы прячет. Я ж детдомовец, понятлив, а Костя — опять же по причине детдома: там ведь забьют, если не умеешь приспосабливаться.

Костя в тот раз отчего-то был убит, жаловаться мне откровенно стеснялся, и, поскольку дела мои шли чуть лучше, чем у него, но помочь-то в ту пору я ему ничем не мог, кроме как поддержать добрым словом. Вижу, неподалёку разговаривает с кем-то Б., изящно одетый, хорошо причёсанный, с тоже умело завязанным галстуком и уверенным видом. Я и ляпни Косте: «Ты ж с Б. знаком, обратись к нему, он сейчас в фаворе — секретарь, в сферы вхож...»

«Знаешь что, — разом освирепев, рыкнул Костя, — пошёл он, этот литературный барин. Я с голоду подыхать буду, к нему не пойду!..» — и от меня ушёл стремительно, и только потом, когда мы сидели в компании в гостинице, попивали водочку, подсел Костя ко мне и возникшее меж нами отчуждение снял. О Б. мы с ним уже никогда после не разговаривали, да и надобности не стало. Мы оба скоро поняли, что на бога надейся, да сам не плошай.

А написать предисловие я не могу — загружен бумагами по маковку, и все бумаги одна важней другой, аж военные с пистолетом на поясах их приносят, под расписку отдают, но главное — моё здоровье. Заразным гриппом маюсь, едва живой вернулся из поездки деловой и сразу в больницу. Недавно отпустили домой, но всё недомогаю, каждый вечер поднимается температура, кашель, голова болит, сердце постанывает, но главное, работоспособность утратил.

Перед съездом, после осенней поездки по России, на Курщину и в Америку, где все работают хорошо и не болтают про работу, про изобилие, я так горячо и сильно начал работать над романом о войне, что быстро накатал почти весь черновик первой книги (я, если «дозрею», то черновик пишу лихорадочно, стремительно, даже не зная, что получится, и только потом, получив первый текст с машинки, маю его и сам маюсь до истощения нервов и плоти). Ничего не пишу, кроме писем, ответов на письма и жалобы сов. граждан, а их всё больше и больше, жизнь испаскудилась, народ отупел от нищеты, но верит в бумагу всё ещё свято, берёт за грудки ближнего неистово, поскольку дальше и выше смелости ему недостаёт.

Простите меня, все Воробьёвы, и не обижайтесь. Вам ли меня не понять? Я тоже жалею, что в Курске не удалось ни с кем путём поговорить — стали видеться редко.

Всем вам кланяюсь. Виктор Петрович

1990 г.

(Адресат не установлен)

Дорогая Люся! Дорогой Жан!

Как приятно было получить от вас весточку и ещё, и ещё раз вспомнить моё гостевание в вашем приветливом доме. Вспоминаю, как Жан угощал прекрасным вином, был остроумен, оживлён и даже выкурил трубку под конец вечера в гостиной, хотя я и понимал: ему при его хворях это едва ли полезно. Но я и сам, загулявши, на хорошем душевном подъёме могу перейти через «нельзя» и не сожалею об этом — минут, доставляющих удовольствие общения с приветливыми людьми, душевно совпадающими с тобой, не так уж много случается в жизни и ими надо дорожить.

Мы живём помаленьку. Постигло нас большое горе — умерла дочь 39 лет От роду, остались с нами её дети, девочка и мальчик, Витя и Поля. Трудно, конечно, особенно бабушке, с ними, и молим Бога, чтоб он продолжил наши Дни ради сирот. Что они без нас? Как? Время такое тревожное.

С горем и бедой справлялись в работе. Я писал новые главы в повесть "Последний поклон" и рассказы, статьи, даже очерк один о природе написал, хотя давал себе слово больше не соваться «в лес».

В прошлом году у меня было восемь публикаций: статья о Гоголе, очерк о северной природе и пять рассказов, в том числе два маленьких рассказа, написанные ещё в шестидесятых годах. Осенью я сделал ещё один, пятый заход (после публикаций) на повесть «Пастух и пастушка», и она, наконец-то, обрела тот уровень и «лик», который и задумывался. Все потери, случившиеся на пути к читателю, восстановлены, кое-что переосмыслено и дописано после моей поездки на Украину, по местам боёв. Журнал «Студенческий меридиан» начал публиковать повесть в новой редакции.

Летом я побывал в Испании, а осенью — в Америке, посмотрел, подивовался, отдохнул, и мне захотелось работать. Вернувшись домой, продолжил работу над военным романом, в котором и бумага уже пожелтела — так давно я не открывал рукопись. Очень хорошо начал работать, прошёл почти половину черновика первой книги, и тут настала пора ехать на съезд депутатов в Москву. Погода в столице была мокрая, хлюпкая, народищу везде толпы, и я подхватил столичный грипп, лежал в больнице и до сих пор избываю хворь, осложнение легло на сердце, главная работа — над романом — остановилась.

Из новых рассказов я составил сборник, включил в книгу и повесть «Пастух и пастушка» в новой редакции, и известный вам «Печальный детектив». Книга выйдет к концу нынешнего лета в московском издательстве «Книжная палата». В эту книгу включена и «Людочка». Я уж подумывал через ВААП переправить вам эту книгу, и тут ваше письмо. Сейчас мне уже лучше, и я надеюсь скоро войти в рабочую форму, продолжу работу над романом.