"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

Деньги быстро заканчивались, чулки были в дырах, наступала зима. Катенька думала вернуться в Псков. Однако там, кроме прозябания на должности домашней учительницы, ее ничего не ждало. Приданого у мадемуазель Воробьевой не имелось. Отец ее выбился из мещан, крепко пил и оставил Катеньке в наследство всего триста рублей.

-С таким копейками даже замуж не возьмут, - зло думала Катенька, - кому я нужна?

 Она жила с другими провинциалками. Одна девушка ждала паспорта, хотела уехать в Цюрих, поступать в университет. Катенька заграницы боялась, да и способностей у нее не было. Она бойко слагала  патриотические стихи, прославляющие государя императора, или русскую природу с историей, и кое-как играла на фортепиано. Вторая ее соседка, мадемуазель Суслова, бегала на литературные вечера, и знакомилась со студентами. Потом девушка, торжествующе улыбаясь, принесла в квартиру журнал «Время». Суслова показала Катеньке свою, напечатанную, повесть.

-Она бездарь, - зло подумала Катенька, - пишет штампами. Кто ее пустил в литературу?

Аполлинария томно улыбалась: «Один человек составил мне протекцию, Катюша, а сейчас, - она восторженно вздохнула, - он везет меня в Париж».

Катеньку, несмотря на пышные, светлые волосы, и высокую грудь, никто в Париж не приглашал. Становилось все холоднее бегать по улицам. Катенька попалась глупо. В «Пассаже», в бельевой лавке мадам Монсье, примеряя  чулки, она затолкала еще одну пару, кашемировую, отделанную брюссельским кружевом, себе под корсет.  Француженка пересчитала вещи, что Катенька отдала ей, и велела продавщице: «Зовите полицию».

В участке Катенька рыдала, ссылалась на бедность, и говорила, что ее покойный отец  служил охране порядка. Все было бесполезно. Ей грозили тремя месяцами заключения в Литовском замке, и высылкой по месту проживания, с запрещением появляться в столицах. А потом приехал он,  высокий, весело улыбающийся, рыжеволосый. От него приятно пахло сандалом. Он велел сварить кофе, выдал Катеньке шелковый платок и угостил египетской папироской.

-Каждый может ошибиться, - утешил ее Федор Петрович, - особенно в молодости, Катерина Егоровна. Ничего страшного, мадам Монсье уже забрала свою жалобу. Не надо плакать, такой хорошенькой девушке, как вы, это совсем ни к чему.

У него были добрые, голубые глаза. Катенька, всхлипывая, разговорилась.

Все оказалось просто. Ей сняли приятную квартирку на Литейном проспекте, платили содержание, ее стихи опубликовали в том самом «Времени».  Катенька пожалела, что Аполлинария  Суслова этого не увидела.  Катенька сшила себе гардероб, и стала появляться в литературных кружка. Она взяла псевдоним: «Екатерина Привольная».

 Федор Петрович разрешил ей писать о тяжкой доле крестьян. Воронцову-Вельяминову нужен был человек в редакции «Современника».  Катенька, через господина Панаева, познакомилась с его женой, Авдотьей Петровной. Девушка хвалила ее романы, и называла писательницу своим ментором. Катенька вошла в апартаменты в доме Гассе, где Панаева жила со своим мужем и поэтом Некрасовым.

За Вильневом Катеньке поручили следить потому, что она сейчас отдыхала. Николай Алексеевич с Авдотьей Яковлевной уехали в Италию.

Катеньке тоже обещали Париж или Берлин,попозже, когда, как сказал Федор Петрович, она послужит родине здесь, в столице.

Месье Вильнев оказался красивым юношей. Катенька, отчего-то подумала: «Он мне даже нравится. Нельзя терять голову, мне надо сделать хорошую партию. Если меня отправят работать за границу, я смогу выйти замуж за дипломата. И вообще, надо хранить невинность до брака, - она поняла, что покраснела.

За Катенькой ухаживали литераторы, но Федор Петрович сказал ей, наставительно: «Послушай меня, милая, я тебе в отцы гожусь. Не надо совершать необдуманных поступков, о которых потом пожалеешь».

Катенька увидела, как рядом с  месье Вильневом устроился  какой-то монах, и поджала губы: «Католики. Они все на запад смотрят, нельзя им доверять. Истинная вера, только православная».

Девушка опустила голову и не увидела, как монах обернулся. У него были ледяные, спокойные, голубые глаза.  Макс, как следует, рассмотрел девушку. Перебирая розарий, Волк сказал себе: «Отлично. Эта слежка мне даже на руку. Анри мне все расскажет, в банях. Потом решим,  что делать».

Он незаметно пожал руку брата. Община поднимались.  Макс прошел обратно в притвор, там было пусто. Он толкнул заднюю дверь и оказался во дворе церкви. Волк снял рясу. Он был в суконной куртке рабочего, в шароварах и сапогах.

-Тетя Джо монахиней притворялась, в Картахене, - вспомнил Волк. Он сунул облачение в поленницу дров у сарая. Юноша, гуляющей походкой, направился вниз по Почтамтской улице, туда, где была видна серая вода канала.

Братья сидели рядом на лавке. На холщовой салфетке между ними лежал хлеб и соленая рыба. «Вкусная она, - одобрительно пробормотал Макс, отпив кваса, - дядя Поль не зря ее хвалил. Значит, ты понял? - он внимательно взглянул на брата: «Все это тряпье  я здесь оставлю. Отдаешь мне паспорт, и возвращаешься в номера. Там дверь, - Макс кивнул в сторону лестницы, - она к заднему ходу ведет. Надо будет через забор перелезть, но ты справишься, - он потрепал Анри по плечу.

-А эта? - брат недовольно указал в сторону улицы.

Девушка довела его от церкви к номерам Ренье, а потом к бане. Она растерянно топталась на той стороне канала. Анри, проходя внутрь, зло усмехнулся: «Вот и мерзни там».

-О ней я позабочусь, - Макс крикнул: «Чая нам принесите!» и почесал белокурые, влажные волосы. «Заодно и развлекусь, - усмехнулся Волк, -  девчонка хорошенькая. Представлюсь ей Вильневом, вскружу голову..., От Парижа она не откажется. И, с ее помощью, выявлю провокатора. Очень легко».

У Макса был короткий список из трех фамилий. На званом вечере он хотел поговорить с этими людьми по душам. Чутье его никогда не обманывало. Макс был уверен, что кто-то из них, агент охранки.

-Невероятная удача, - весело ухмыльнулся Макс, - попасть в кабинет к начальнику третьей экспедиции Третьего Отделения. Сераковскому я  об этом говорить не стану. Просто принесу те сведения, что мне удастся собрать. Федор Петрович, кто бы мог подумать...

Он посмотрел на брата и увидел, что тот покраснел.

-Влюбился, конечно, - Макс налил себе крепкого чаю, - вздыхает, как теленок. Пусть уезжает со своей Юджинией. Я на нее посмотрю, разумеется.

-Но, Макс, - внезапно сказал Анри, - как, же это так? Он внук бабушки Марты, дядя Теодора...

-Бабушка Марта, - Макс вытер пот со лба, - сама Бенкендорфа завербовала. Это у них в крови, а что Федор Петрович по другой дороге пошел, - Макс развел руками, - этого не предугадаешь, милый мой.  Сегодня собери вещи, самое нужное. Отправляйся, сними комнатку, где-нибудь в Коломне, неподалеку. Там бумаг не спрашивают. В номерах Ренье теперь буду жить я, - Макс зевнул: «Отправь мне письмо, городской почтой, сообщи свой адрес. Я тебе дам знать, как все будет готово. И расскажи мне о медицине, - велел Макс.

Брат говорил. Потом, тоже закурив,  Анри спросил: «И ты не боишься?»

-А чего мне бояться? - Макс пожал плечами: «Кузину Юджинию ты обо мне предупредил?»

Анри кивнул и вспомнил ее растерянный голос: «Он узнает, обязательно узнает, что это не ты. Нельзя рисковать, милый мой...»

-Все будет хорошо, - заключил Макс, - до конца следующей недели мы завершим операцию. Я тебе отдам свой паспорт. До Ревеля доберетесь в экипаже. Оттуда уйдете с рыбаками в Кенигсберг.  Документы для Юджинии я тебе принесу, - Макс лениво улыбнулся, - прямо к Пантелеймоновскому мосту.

Макс знал, что приметы владельца паспорта вносятся в бумагу, только если он неграмотен. «Девушка, конечно, лет на десять моложе, - он вспомнил хорошенькое личико, - но на это никто внимания не обращает».

-Паспорт мой пошлешь из Кенигсберга в Варшаву, - велел Макс, - я тебе дам надежный адрес. Я в Польше к рождеству окажусь.

Для путешествий внутри Европы бумаги не требовались.  Анри напомнил себе: «Сразу сделать документы для Юджинии, в Париже…, Послать кабель дяде Джону..., Господи, как все обрадуются. Но какой негодяй. Он ей лгал, напечатал подложную страницу газеты...»