Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

Если я буду в порядке и уйду отсюда к июню, то, возможно, закончу его к концу года - не знаю. В нынешнем виде это просто жуткий бардак, но идея настолько хороша, что я не могу от нее отказаться. Если со мной что-то случится, я поручил Ричарду Рису, моему литературному душеприказчику, уничтожить РС, никому его не показывая, но вряд ли что-то подобное произойдет. В моем возрасте эта болезнь не опасна, и говорят, что излечение идет довольно успешно, хотя и медленно.

Это важное письмо, потому что обычная напускная беззаботность о его здоровье скрывает или не скрывает глубоко укоренившуюся тревогу при мысли о том, что роман может не увидеть свет, причем такого масштаба, что Оруэлл готов скорее уничтожить его, чем опубликовать в несовершенном виде. Он продолжал восстанавливать силы, подбадриваемый сообщениями об успехах Ричарда ("Я не смогу увидеть его снова, пока не буду неинфекционным, но недавно я сфотографировал его и увидел, как он вырос", - сказал он Салли Макьюэн), время от времени писал книжные обзоры для Times Literary Supplement, Observer и Manchester Evening News и следил за ходом работы над единым изданием - даже если, как он сетовал Селии, было "грустно" перепечатывать старые книги, а не выпускать новую. Ему не терпелось встать с постели, "вернуться домой и пойти на рыбалку", но он также остро осознавал, что с ним сделали серьезная болезнь и несколько месяцев вынужденного безделья. В письмах, которые он писал друзьям и коллегам по работе, удовлетворение от того, что он смог приступить к пересмотру "Девятнадцати восьмидесяти четырех", чередуется с постоянным ощущением своей физической ограниченности. Роджеру Сенхаусу он сообщал, что способен работать всего час в день; Астору он признавался, что "страшно слаб и худ". Тем не менее, то, что он успел закончить, не потеряло своей силы. В журнале New Yorker была опубликована сокрушительная статья о романе Грэма Грина "The Heart of the Matter", в которой он скальпелем ударил по некоторым предположениям Грина о католицизме и обвинил его в том, что тот считает ад "ночным клубом высшего класса".

В середине мая он написал еще одно из своих характерных - и характерно откровенных - писем совершенно незнакомому человеку. На его совести, - уверял Оруэлл миссис Джессику Маршалл, - то, что вы однажды прислали мне горшок джема, за который я вас так и не поблагодарил". Далее следует огромный бюджет новостей: Смерть Эйлин; успехи Ричарда ("невероятно здоров"); его выздоровление после болезни ("Им, очевидно, удалось убить инфекцию, но, конечно, потребуется много времени, чтобы поврежденное легкое зажило"); литературные мнения об ужасности Пристли и превосходстве автобиографии Осберта Ситвелла, которую он рецензирует для "Адельфи"; заметки, которые он делает для эссе о Гиссинге. На полпути написания письма он рассказывает, что остановился, чтобы прогуляться по территории больницы: "Я очень запыхался, фактически я не могу пройти более 100 ярдов без остановки на мгновение". Зачем Оруэлл составил этот манифест своей недавней деятельности в пользу женщины, которую он никогда не видел и чей последний контакт с ним, судя по высказываниям об Эйлин, состоялся более трех лет назад? Ответ, похоже, заключается в том, что он отчаянно хотел кому-то выговориться, и сравнительная анонимность его корреспондента подтолкнула его к откровениям, которые никогда не были бы доверены близкому другу. "Я был довольно расстроен все военные годы", - предлагает он в какой-то момент в качестве оправдания того, что не ответил на ее письмо, а затем умолкает - крошечный взгляд через полуоткрытую дверь на душевный мир, в котором он, похоже, обитал между 1939 и 1945 годами и о котором больше никогда не упоминал.

Его состояние определенно улучшалось. В конце мая он сообщил, что ему стало "намного лучше, и уже некоторое время они не могут найти во мне никаких микробов". Врачи не назвали точную дату его выписки, сказал он Селии, но август выглядел вполне возможным; еще лучше, если ему не придется посещать больницу амбулаторно, и он сможет вернуться в Юру. Впоследствии мистер Дик решил, что сможет покинуть Хэйрмирес 25 июля. Даже Оруэлл, похоже, понимал, что это не карт-бланш на возвращение к прежней жизни. Он понимал, что ему придется долгое время оставаться полуинвалидом, сказал он Леонарду Муру: "Возможно, до года, но я не возражаю, так как уже привык работать в постели". Уорбург, которого Сенхауз держал в курсе прогресса Оруэлла и работы над "Девятнадцатью восемьюдесятью четырьмя", решил подбодрить его. Он был рад услышать о правках, писал он в середине июля, поскольку это было "далеко и далеко не единственное дело, к которому можно приложить силы, когда есть жизненная энергия". Все, что Варбург слышал о романе, заставляло его верить, что он станет сенсацией. Для этого было очень важно, чтобы Оруэлл понял, где лежат его приоритеты. "Его не следует откладывать на рецензии и прочую работу, какой бы заманчивой она ни была, и я уверен, что она принесет больше денег, чем любая другая деятельность". Уже зарождался график публикации: редактирование к концу года, публикация осенью 1949 года. "Но с точки зрения вашей литературной карьеры очень важно закончить ее к концу года, а если возможно, то и раньше", - убеждал Варбург. Самый насущный вопрос так и остался невысказанным в воздухе между ними. Казалось, что звездный автор Secker & Warburg пишет шедевр. Но доживет ли он до выхода книги в печать?

Друзьям и зрителям, которые писали об Оруэлле на этом заключительном этапе его жизни, можно простить некоторую мелодраматическую непредусмотрительность. Воспоминания о возвращении больного человека к своему рабочему столу на Гебридском острове с изрезанной рукописью в чемодане всегда будут окрашены его конечной судьбой. По словам Фреда Уорбурга, написанным более двадцати лет спустя, "Юра была тем местом, где Оруэлл хотел быть, его Меккой, где одиночка мог быть один, где он мог бороться с созданием "Девятнадцати восьмидесяти четырех" и с Ангелом Смерти". Но это преувеличение. Единственное, что летало над Юрой в конце лета 1948 года, это изредка появляющиеся орланы или разведывательные самолеты RAF. Медицинский персонал Хэйрмиреса считал, что они хорошо подлатали своего пациента; анализы мокроты были отрицательными, а туберкулезные палочки исчезли из его легких. Улучшение его здоровья было сразу же заметно людям, которых он оставил позади себя семь месяцев назад: он "выглядел лучше, вполне хорошо", - подумал Билл Данн. Тем не менее, его предупредили, чтобы он был очень осторожен, проводил часть дня в постели и