В тебе моя жизнь... - Марина Струк

— Что это? — подошла поближе к нему девушка, движимая любопытством.

— Наргиле[290], — коротко ответил Загорский и выпустил в воздух струю дыма, вынув чубук изо рта. Он почувствовал, как с каждым вдыханием ароматного дыма, его тело становится таким легким, таким воздушным, слегка закружилась голова. Он опустился на пол рядом со столиком и откинулся спиной на кровать, что стояла позади него.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — откуда-то издалека донесся до него голос девушки.

— А что ты хочешь сделать? — ответил он вопросом на вопрос.

Она присела на его вытянутые ноги и стала медленно расстегивать пуговицы на его мундире. Потом скинула его с плеч и просунула ладони под его рубашку, нежно лаская пальцами его кожу. От этого простого движения у Загорского побежали мурашки по спине, и он притянул девушку к себе поближе. Она подняла на него глаза, и он заметил, что они поменяли свой цвет — стали серо-зелеными, становясь изумруднее с каждым мгновением, что он проводил ладонями по ее спине и ягодицам.

Сергей отвел с ее лица широкую прядь волос, закрывавшую его почти полностью от обзора, и невольно втянул в себя воздух со свистом. Ее лицо. Она снова была здесь, рядом с ним. Только в этот раз все было реальнее — кожа под его руками была горячая, губы мягкими и такими сладкими.

— Ты такой красивый, — прошептала Марина и провела аккуратно пальцами по его правой щеке. Он перехватил руку и сжал их, наверное, переоценив свои силы, так как она поморщилась от боли.

— Прости меня, я не хотел сделать тебе больно, — он поднес ее пальцы к губам и поцеловал их один за другим. — Разве ты не видишь, как я ужасен?

— Нет, — покачала она головой. — Это неправда, ты вовсе не ужасен.

Веки Загорского внезапно стали такими тяжелыми, что он не смог удержаться и закрыл их. Потом резко распахнул глаза в страхе, что Марина исчезнет сейчас, как исчезала всегда, едва он смыкал веки.

— Ты устал? — спросила она слегка разочарованно.

— Это все аш[291]. Не надо было добавлять бренди, а делать наргиле на воде, — прошептал он, изо всех сил борясь со сном. — Я не буду спать… не буду.

— Лучше поспи, — мягко проговорила она, в мгновение ока оказываясь в другом месте. Он даже не успел удивиться, как она так быстро переместилась. Теперь она сидела рядом с ним, положив его голову себе на грудь, перебирая пряди его волос. — Отдыхай, князь…

— Ты уйдешь, — возразил он ей, качая головой. Он не хотел спать сейчас, но глаза закрывались помимо его воли. — Ты уйдешь от меня.

И тогда она прошептала ему в ухо, легко касаясь губами:

— Нет, я останусь с тобой. Я не уйду, пока ты сам не прогонишь меня…

— Как я могу прогнать тебя? — приподнял он в усмешке уголок рта, проваливаясь в глубины сна. Маленькая капелька скатилась из уголка его глаза и упала на ворс ковра. — Разве могу?

Глава 39

И этой муки нет сильней — конца любви, надежд, желаний...

Они прибыли в имение Арсеньевых уже под вечер, когда на землю опустились сумерки, а на темном небе появилась красавица-луна. Такая задержка произошла по вине Загорского — после вчерашнего вечера предстоящее путешествие было мукой для него: сильно болела голова, мучила жажда, мутило. По пути им приходилось останавливаться, чтобы Сергей мог выйти на свежий воздух из душной кареты, пройтись по талому снегу. Он не знал, связано ли его состояние со вчерашним вечером или с волнением, что каждый раз охватывало его, стоило ему подумать о том, что завтра будет все кончено. Завтра он увидит Марину…

— Бурная ночь? — только один раз за все время их путешествия поинтересовался Арсеньев, приподнимая бровь. И более ничего, за что Сергей был ему благодарен. Ему не хотелось сейчас вести какие-либо разговоры, даже на отвлеченные темы.

По приезду в Киреевку их встретили прямо на крыльце усадебного дома. Жюли не могла дождаться, когда ее муж наконец-то вернется из Петербурга после недельного отсутствия, и потому выскочила прямо из дверей, как только Арсеньев вышел из кареты. Кинулась ему на шею на глазах у дворни, ничуть не смущаясь, а тот, смеясь, поцеловал ее сначала в губы, а потом в лоб, как того требовали приличия.

— У нас гости, родная, — скосил Павел глаза на Сергея, стоявшего чуть поодаль. Жюли заметила его и тотчас вспыхнула, как маков цвет, осознавая, что выставила себя сейчас совсем не дворянкой перед этим человеком. Тем паче, он стоял, насупившись, опустив подбородок в поднятый ворот шинели.

— Здравствуйте, Юлия Алексеевна, — тихо проговорил он и приложился к ее дрожащей руке. Она взглянула на него смущенно и с явным состраданием в глазах. Что ж, имела на это полное право! Его нынешнее положение не пожелать и врагу.

— Bonsoir, Сергей Кириллович, — ответила она, отводя глаза от его лица, словно ей было не по себе глядеть на него. И это ему было понятно — первое время Сергей сам не мог вообще смотреть на себя в зеркало. — Пройдемте в дом, отчего стоять на ветру?

В доме их встретила няня с маленьким мальчиком, который едва стоял на ногах, держась за ее ладонь. Кареглазый, с пышной каштановой шевелюрой, он был так похож на Жюли, что сомнений не возникало совсем, чей ребенок стоял перед ними. Неловко передвигая своими пухлыми ножками, мальчик двинулся по направлению к Арсеньеву, что лепеча и таща за собой няньку. Павел улыбнулся и подхватил на руки своего сына, прижимаясь лбом к его маленькому носу.

Загорский, стоявший в дверях, не мог не видеть этой семейной идиллии: отец с ребенком на руках, супруга и хозяйка дома, краем глаза посматривая за мужем и сыном, отдает распоряжения насчет ужина, нянька, дородная крепкая женщина, скрестив руки на груди, наблюдает за игрой барина с барчуком. Эта картина заставила его осознать, что было потеряно им за эти годы. Быть может, не стоило ему быть столь аккуратным тогда, в первые дни после венчания? Быть может, если бы у них с Мариной был общий ребенок, она относила положенный ее статусу траур, а не вышла бы замуж так стремительно за другого? Ведь ничто не скрепляет брак так сильно, как дитя.

Сергей чувствовал себя лишним здесь, в Киреевке. Нет, разумеется, и Павел, и его супруга были столь внимательны и предупредительны к нему, как, верно, ни к какому другому гостю. Но их взгляды, их жесты и особые, условные слова, понятные только им одним, заставили Загорского, как никогда почувствовать свое одиночество. Он невольно нарушил своим присутствием их маленький семейный мирок, и оттого ему было не по себе.

— О, нет-нет, — поспешил Загорский отказаться от бренди и сигары в кабинете Арсеньева после ужина. Он прекрасно понимал, что после недельной разлуки самым заветным желанием друга было сейчас уединиться в своей спальне с женой. — Я так устал сегодня, что единственное мое желание — это пойти к себе.