Территория памяти - Марсель Гафуров

В былые годы, когда бесполезно звучал правильный в общем-то лозунг «Экономика должна быть экономной», по Уфимке лесу проплывало видимо-невидимо, — и с берегов его в полую воду смывало, и от длинных плотов, когда на излуках ударяло их о крутояры, отрывались и рассыпались связки бревен. Жителям прибрежных селений от Павловской плотины до самой, наверное, Камы оставалось лишь поработать баграми, чтобы набрать бесплатных дров сколько душе угодно. Впрочем, это к слову пришлось, речь-то — о Васене.

Так вот, посидела Васена, подумала, затем сходила к себе во двор за веслами и, отомкнув лодку, погребла к правому берегу.

Там, неподалеку от места, куда причаливал катер, висел над омутом, касаясь ветвями воды, подмытый половодьем тополь. К нему и подгребла Васена.

Случалось, что глубокой ночью или под утро катер взревывал в неурочный час и при включенном прожекторе подходил к этому тополю. Несколько раз Васена, разбуженная шумом, выходила во двор и наблюдала за странными, даже таинственными действиями дежурного катериста или его собутыльников. Кто-то, издали трудно было разглядеть — кто, склонялся с «козырька» катера к воде, перебирал руками, как бы вытягивая что-то из реки. Если подумать, что выбирали поставленную там рыболовную сеть, то очень уж недолго продолжалось это действо, сеть так быстро не выберешь. Через две-три минуты катер снова взревывал двигателем и возвращался на свою ночную стоянку. У Васены зародилась догадка, и сейчас она решила проверить, насколько догадка эта верна.

Пошарив взглядом среди раскачиваемых течением ветвей, она обнаружила привязанную к стволу веревку. Веревка другим концом уходила в воду. Васена потянула ее и, поднатужившись, вытянула наверх пятидесятилитровую флягу, утяжеленную увесистым камнем. Пристроив флягу у борта лодки, открыла крышку. В ноздри ударил крепкий уксусно-сивушный запах.

Догадка Васены подтвердилась: катеристы держали в омуте флягу с брагой, или по-местному — кислушкой.

А зачем, спросите вы, кислушка, коль добыть водку, как было сказано, не очень-то уж сложно? Так-то оно так, но опасно было слишком часто устраивать фокус с мнимым ремонтом или посадкой катера на мель — жители деревни и садоводы могут расшуметься, жди тогда неприятностей. С другой стороны, закоренелый пьяница, если уж он начал пить, не остановится до полной отключки, то есть до тех пор, пока не потеряет сознание. Но бывает, что он еще в сознании, а водка кончилась. Водка кончилась, а душа горит, требует еще и еще. И случается это чаще всего среди ночи. Где ж ее, окаянную, ночью на реке добудешь? Тут-то кислушка и выручит. Да и утром, когда белый свет не мил, она же поможет раскрыть глаза. Вот и обзавелись катеристы вместительной емкостью, чтобы постоянно иметь под рукой хмельной напиток, а держали флягу в омуте на тот случай, если вдруг на катер нагрянет с проверкой начальство. К тому же в холодной воде Уфимки кислушка дольше не портилась, лишь набирала крепость.

Васена хмыкнула и решительно перевернула флягу вверх дном. Минут через пять она ступила с пустой флягой на катер, доставивший на правый берег несколько пассажиров. Саня Кондров с некоторым любопытством смотрел на нее, попыхивая сигаретным дымом у приоткрытого окна рубки. Васена, оставив флягу внизу, поднялась к нему.

— Вот, Саня, принесла вашу посуду, — сказала Васена. Голос у нее был спокойный, но в этом спокойствии чувствовалась такая угроза, что билетная кассирша Надька, сидевшая в углу на ящике, невольно съежилась.

Саня Кондров ничего в ответ не сказал, лишь ухмыльнулся.

— Хотела в реку кинуть, да жалко стало, вещь хорошая, — продолжала Васена. — Ты ее, Саня, унеси к себе в сад, в баню, может, поставишь для холодной воды.

— Благодарствую! — сказал Кондров, снова ухмыльнувшись.

— Ты, Саня, все ухмыляешься, — сказала Васена, слегка повысив голос. — Посмотрела бы я, как бы ты ухмылялся, если б этот охламон, — она кивнула головой в сторону каюты, где все еще валялся пьяный катерист, — утопил полсотни людей!

— Что ж мне теперь — плакать?

— Не о том речь. Ты, Саня, в команде старшой и еще не конченый человек, поэтому я с тобой разговариваю по-доброму. Ты доведи-ка до своего начальства, что пьянок на катере мы больше не потерпим. Этот алкаш пусть более тут не появляется, а ты и сам для себя заметь, и сменщикам передай: коль увижу на вахте кого с оловянными глазами — уж не пеняйте на меня. Покалечу, ей-ей, на всю жизнь покалечу. Оторву кое-что, не буду при Надьке говорить — что, и рыбам кину. Ты ведь меня, Саня, знаешь, верно?

— Как не знать!..

— Вот и ладно. Значит, договорились.

С тем и ушла Васена к своей лодке. Но дело с утренним происшествием на катере на этом не закончилось. Садоводы, пережившие минуты смертельной опасности, вернувшись ближе к вечеру в город, принялись звонить в разные учреждения и инстанции — в милицию, в мэрию, в редакции газет, на радио и телевидение, словом, подняли шум; и по городу, как от брошенного в воду камня, волнами побежали слухи о страшном происшествии на Дудкинской переправе. Как нередко бывает в таких случаях, правда обрастала домыслами, и доходило до нас потом, что в общественном транспорте пассажиры возбужденно обсуждали перипетии катастрофы на реке, якобы повлекшей гибель чуть ли не сотни людей.

На следующий день в Дудкино прибыл разбираться в случившемся человек из конторы речных переправ, кажется, сам главный начальник конторы, — вид у него был уверенный и властный. Он побеседовал с несколькими группами садоводов, переправившихся на левый берег, выспросил подробности происшествия и от имени своего учреждения поблагодарил участвовавшую в разговоре Васену за находчивость и решительные действия.

— Мне от вашей благодарности ни холодно ни жарко, — сказала в ответ Васена. — Вы вон Надьке, она ваша работница, премию дайте. Катер-то она спасла.

— Конечно, конечно! — согласился начальник. — И вообще, примем меры…

— Какие?

— Сейчас конкретно не скажу, обсудим у себя, подумаем.

— Чего тут думать! — возмутилась Васена. — Вы этих алкашей завтра же смените. Кондрова можно оставить, мы его сами прижмем, баловаться не позволим, а двух других уберите, чтоб и духу их тут не было!

— Завтра же не получится, — сказал начальник. — Это нереально. Переправа должна работать, а найти приличных катеристов не так-то просто. Трудно у нас с кадрами…

— Трудно! — фыркнула Васена. — Мастера вы, начальники, ссылаться на трудности! Легко только в бане писать, штаны не мешают, а вы ведь не в бане — за людей отвечать поставлены, вот и отвечайте!

У начальника брови поползли вверх.

— Ну вы даете, гражданка!

— Не всем… — парировала Васена, и стоявших вокруг хмурых садоводов это развеселило, раздался смех. Начальник, поддавшись общему настроению, тоже улыбнулся и сказал примирительно:

— Хорошо, перекинем сюда проверенных людей с других переправ, а там как-нибудь выкрутимся.

Команду катера в самом деле сменили, даже Саню Кондрова не оставили, перевели на соседнюю переправу, он вернулся к нам год ли, два ли спустя, потом в городской газете, в «Вечерке», напечатали зарисовку о нем как о передовом судоводителе и поместили снимок: Кондров в горделивой позе за штурвалом судна. На Дудкинской переправе утвердился более или менее строгий порядок. Если кто-то из катеристов увольнялся, то пришедшего на смену ему непременно осведомляли о каре, обещанной Васеной за выпивку на вахте, и в команде как бы по эстафете передавалось боязливо-уважительное отношение к ней.

Таким образом, треволнения, связанные с речной переправой, улеглись — благодаря, в немалой степени, и решительному характеру Васены. И думать она не думала, что «зеленый змий» вовсе не сдался, лишь затаился, что подкрадется он к ней самой с неожиданной стороны и ужалит так, что солнце в небе померкнет.

Однажды поздно вечером, когда уже стемнело, вернулся домой из своей сторожки муж ее, Григорий, как показалось Васене, мертвецки пьяным. Еле доплелся до кровати, рухнул, прохрипел:

— Умираю…

Васена собралась было обругать мужа, но воздержалась, испуганная его видом: в лице ни кровинки, глаза бегают как-то странно, не в лад… Из того, что Григорий успел сказать урывками, корчась от боли, выяснилось вот что. Шел из города на Долгое озеро рыболов, намереваясь поставить там на ночь сетешку. Неожиданный дождь загнал его в Гришину сторожку, у рыболова в рюкзаке была бутылка водки, по случаю дождя он предложил выпить… Выпили не так уж много, лишь ополовинили бутылку, и вдруг обоим стало плохо, очень плохо. Рыболов решил вернуться в город, ушел, оставив свой рюкзак в сторожке, на переправу. Григорий поспешил домой…

Минут через двадцать-тридцать он потерял сознание. Васена заметалась, не зная, что делать. Догадалась, что Гриша отравился, попыталась напоить его молоком, из этого ничего не вышло, молоко выливалось изо рта на подушку, муж не глотал. Немного погодя он дернулся всем телом и перестал дышать. Скончался.