Цепи свободы. Опыт философского осмысления истории - Виктор Сиротин

Осенью 1930 г. в США прибыл председатель Рейхсбанка Германии Ялмар Шахт для обсуждения со своими коллегами приход Гитлера к власти. Спустя год (11 октября 1931 г.) в Гарцбурге на совещании банкиров, деловой элиты, высшей аристократии и генералитета, Шахт довёл до сведения присутствующих мнение американцев о целесообразности установления в Германии власти фашистов. Финансовые кланы (клика Варбурга, Д. Шиффа и др.), внося свою лепту для прихода к власти Адольфа Гитлера, не прочь были контролировать и дальнейшую внешнюю политику фюрера. Это с самого начала не очень получалось, а потом и вовсе не получилось. Реально оценив международную обстановку в Европе (и, что важно, – экономические достижения в СССР) [27], Гитлер уверился в силе своей партии и политической перспективе её программы [28]. Придя к власти, он установил диктатуру, и, выйдя из-под внешнего контроля, остальной путь решил пройти сам…

Справедливости ради скажем, что последующая завоевательная политика фюрера, приведя к гибельному безумию II Мировой войны, не была плодом лишь его разгорячённого ума (и, как впоследствии выяснилось, – болезни Паркинсона, начавшейся в 1940 г.). «Безумию» предшествовала не столько диктатура, сколько общее положение дел в мире. К примеру, на другом его конце, Япония, экономически датируемая США, а потому легко угадывавшая желания патрона, – плела сети против СССР в Китае и Монголии. Промежуточная задача интеркапитала состояла в «растягивании» военных ресурсов СССР на огромные пространства, дабы ослабить способность сжатия их «в кулак». Общая стратегия состояла в подготовке политической и военной базы для борьбы с СССР на всех мыслимых фронтах. Глобальной же целью являлось устранение «большевистского государства» с политической арены в качестве потенциальной супердержавы.

Но, прежде чем делать далеко идущие и ко многому обязывающие выводы и заключения, рассмотрим в общих чертах политическое пространство Западной Европы, позволившее националистам прийти к власти не только в Германии. В этих целях обратим внимание на политический клубок, «ниточки» которого ведут к международному положению на рубеже XIX–XX вв. С пользой для дела вернёмся к временам, когда замысловатый политический и финансовый спрут стал охватывать многие страны Европы и мира. Хотя первые движения его заявили о себе несколько ранее.

Во второй половине XIX в. обозначился рост мирового капитала, который активно искал себе приложение. Прежние планы и притязания стран уже не соответствовали быстро меняющемуся политическому калейдоскопу. Колониальный аппетит, жандармские приоритеты и экономические амбиции ведущих держав, усилившись после поражения России в Крымской войне (что привело к переоценке ролей в Европе среди основных игроков), к концу века приняли более жёсткие формы. Нестабильность на «рынке» колоний не могла удовлетворять державных колонизаторов, в число которых ломилась имперская Германия. Агрессивную роль капитала усугубляла боязнь мировых держав опоздать к всё более очевидному для всех переразделу добычи.

Между тем Англия на протяжении многих лет упорно наступала на те же грабли, что Испания двумя веками ранее. Остригая свои колонии едва ли не со шкурой их обитателей, она, богатея, запустила производство, в результате чего по темпам роста стала серьёзно уступать Германии и США. Ведущие державы, держа друг друга на прицеле, стремились усилить свои позиции любыми способами. Разница была лишь в приоритетах, дипломатических средствах и политической воле в их реализации.

Если Германия, поднимая промышленность, нуждалась в новых природных ресурсах, то Франция делала ставку на добычу капитала посредством развития банковского дела, а Англия по-прежнему не без успеха производила текстиль, которым благодарная Германия утирала своё военное производство. Россия же продолжала укрупняться, принимая в своё лоно донельзя отсталые регионы Средней Азии. Испытывая немалые трудности в развитии слабого производства, она более всего нуждалась в деньгах. Без достаточных на то оснований отдаляясь от Германии и без веских причин сближаясь с (формально богатой) Францией, Россия в 1893 г. ратифицировала военную конвенцию, которая закрепила антигерманский союз. Этот шаг стал решающим в расстановке политических сил в Европе и мире. Напомню, к тому времени уже действовал «Тройственный союз» (1879–1882 гг.) – военно-политический блок Германии и Австро-Венгрии, к которой примкнула Италия. Политическое объединение последней не очень способствовало созданию национального производства, ибо владельцы капиталов, боясь потерять в нём деньги, предпочитали участвовать в биржевых спекуляциях. В 1904–1907 гг. по временно совпавшим интересам сложилась Л. нтанта – военно-политический блок России, Англии и Франции. По небу пошли электрические заряды… Было ясно, что буря не за горами. Близилась расплата за долгие годы колониального грабежа!

Глава четвёртая

Обыкновенный фашизм

«Человек должен обладать и время от времени пользоваться силой разбивать и разрушать прошлое, чтобы иметь возможность жить дальше; этой цели достигает он тем, что привлекает прошлое на суд истории, подвергает последнее самому тщательному допросу и, наконец, выносит ему приговор…»

Эти «приговоры, – продолжает Ницше, – всегда немилостивы, всегда пристрастны, ибо они никогда не проистекают из чистого источника познания; но если бы даже приговоры были продиктованы самой справедливостью, то в громадном большинстве случаев они не были бы иными»… [29]

Как видим, не отрицая личного участия в исторических событиях, философ настаивал на тщете личностного делания истории. Не отвергая (в факте и необходимости) политические потуги и честолюбивые дерзновения человека, Ницше ставит под сомнение главенствующую роль индивидуального посыла в «делании» истории. Проводя мысль о фатальной неизменности предопределённого, немецкий мыслитель принципиально оправдывает данность на всём её протяжении – в свершившихся фактах, в свершающихся и тех, которые заявят ещё о себе в человеческом бытии. Впрочем, и Ницше вряд ли стал бы оспаривать то, что именно гениям свойственно проникновение в подлинность великого исторического Действа, предпосылки которого, очевидно, кроются в основах человеческого бытия. Согласно Шопенгауэру, истина в том, что мир – это воля, – воля к жизни и её продолжению. Царство платоновских идей представляет собой высшую объективацию воли. В отличие от феноменального мира, здесь нет времени, пространства, изменения. Вечные и бесстрастные идеи, составляющие сущность нетленного мира и познаваемые лишь в созерцании, становятся темой архитектуры, изобразительного искусства… и Шопенгауэра. Но бегство «от зла» в иллюзии не было панацеей. Буддисты, которыми восхищался философ, принимали мировое зло за нечто само собой разумеющееся, видя полноту спасения через отрицание воли, отказ от самости и желаний – через бесстрастную аскетическую жизнь.

Суть спасения по-буддистски состоит в том, что оно близко к фатальности заданного. Успокоенный ум прежде всякого посещала мысль: что случилось, то и должно было случиться. Если же отойти от непосредственно «случаев» истории, то получается по Екклесиасту: «.. что делалось, то и будет делаться».(Гл. I; 9)

Если от «всевечной истории» вернуться к конкретным событиям, то делатели их отнюдь не отряхали себя от ветхого праха, ибо в умелых руках он способен был возродиться в формах ветхого, но нетленного в веках золотого идола. В Новой истории много раз меняя обличья и обернувшись-таки в «чучело» из денежных знаков, – он в последнее столетие манил всех землями и природными ресурсами, по ряду показателей превосходящими принятый всеми «всеобщий эквивалент».

К началу XX в. колониальные претензии, а в особенности методы их решения переполошили мир и спутали карты основных игроков.

Но хуже этого было то, что культурная элита Европы засиделась в тривиальности, а потому не могла очистительно влиять на интересы и настроения общества, и, тем более, направлять его духовное содержание.

Породив пустоту, парфюмерная культура обрела материальные формы. Классические ценности и морально-нравственные категории в сложившейся реальности оказались в загоне. Теперь именно пороки её по предощущению наиболее дальновидных политиков в обозримом будущем будут определять пути развития общества. Но если «властители дум» лишь взяли на подозрение «парфюмерное бытие», то политики поставили на кон базовые ценности всей европейской цивилизации.

«Мы скапливали горы богатства, но знали, что от него не проистечёт благодать; – мы создавали чудеса техники – и не знали, зачем; – сокрушался немецкий социолог и историк культуры Вернер Зомбарт, – мы занимались политикой, бранились, поливали друг друга грязью – зачем? для какой цели? – мы писали в газеты и читали их; горы бумаги ежедневно вырастали перед нами и подавляли нас никчемными сведениями и еще более никчемными комментариями – никто не знал, зачем; – мы сочиняли книги и театральные пьесы, толпы критиков всю жизнь занимались тем, что критиковали их, формировались враждующие лагеря, и никто не мог сказать, зачем; – мы мечтали о «прогрессе», по ступеням которого и дальше продолжалась бы бессмысленная жизнь: больше богатства, больше рекордов, больше рекламы, больше газет, больше книг, больше театральных пьес, больше знаний, больше техники, больше комфорта. Но осмотрительному человеку всё время приходилось спрашивать себя: зачем? зачем? Жизнь… действительно стала «увеселительной горкой». Жизнь без идеалов это действительно вечное умирание, загнивание; смрад, распространяемый разлагающимся человечеством, поскольку оно утратило идеализм, как тело, из которого вылетела душа»[30].