Мясо - Джозеф Д'Лейси

Длинные волосы были в моде среди работников мясного завода — дояров, скотников, пастухов и забойщиков. Длинные волосы отличали их от Избранных, лишенных волос. Дорогое пальто могло принадлежать либо вору, либо тому, кто мог себе его позволить. В городе деньги, необходимые на покупку дорогих вещей, имелись лишь у переработчиков мяса и обслуги Магнуса. Но истощенное лицо и костлявая фигура, спрятанная под пальто, принадлежали человеку явно не из их числа. Люди, работавшие на заводах Магнуса, хорошо питались. Они жирели на высококачественном мясе. То же самое можно было сказать и о тех, кто состоял на службе в доме Магнуса: горничных и лакеях, армии охранников и телохранителей. Впрочем, незнакомец наверняка обладал завидной физической силой и вполне мог сойти за телохранителя Магнуса. Взгляд у него был цепкий, но, пожалуй, слишком добрый.

Когда беседа была окончена и Коллинз велел слушателям расходиться ради их собственной безопасности, мужчина с худым лицом и окладистой бородой задержался. Двое преданных учеников Коллинза, Стейт и Вигорс, обладавшие внушительными габаритами и потому назначенные охраной, попытались уговорами отправить его домой. Он отказывался уходить. В ожидании инструкций охранники посмотрели на Коллинза; они не привыкли действовать силой.

— Он не опасен. Позвольте ему задержаться. Проследите, чтобы остальные разошлись по домам, и поглядывайте, нет ли поблизости подозрительных людей.

Стейт и Вигорс вышли из ангара и закрыли за собой дверь.

Коллинз, бритый наголо, с замотанной шеей, и лохматый незнакомец в тяжелом пальто остались одни. Коллинз благожелательно улыбнулся ему, но какое-то время мужчина все равно молчал. Он как будто был смущен.

— Простите меня, — произнес он наконец. — Я не то чтобы не верю вам…

— Трудно осмыслить все это сразу, — сказал Коллинз. — Кому бы то ни было. Особенно вам, насколько я могу судить.

Мужчина сделал шаг в сторону двери и вдруг остановился.

— Вы меня знаете? — спросил он.

— Нет. Пожалуй, нет. Но мне кажется, я где-то вас видел. Вы ведь бегаете, не так ли?

Мужчина кивнул.

— Вы выглядите очень… тренированным. Хотя и чересчур худы.

В глазах незнакомца вспыхнул огонек и тут же потух.

— Мне так надоело слышать про худобу, — ответил он. — Вы могли бы мне помочь? Я уже исчерпал свои ресурсы и больше ничего не могу сделать в одиночку. Теперь, когда подключился «Велфэр», я вообще не знаю, чем дело кончится.

Коллинз почесал затылок и вздохнул.

— Я могу вам помочь, но вы не в силах остановить то, что происходит в городе. Если они взяли вас в оборот, боюсь, вам придется подчиниться. У вас есть семья?

— Жена. Двое детей. Сейчас дома… крайне… тяжело.

— Понимаю. Могу я спросить вас, чем вы зарабатываете на жизнь?

Мужчина поморщился и опустил голову.

— Лучше мне этого не говорить. Гем более вам. И тем более здесь.

— Послушайте, все в порядке. Думаю, я знаю, чем вы занимаетесь. И именно поэтому, да еще при вашем желании стать другим, вы здесь самый желанный гость. Если такой человек, как вы… изменится… что ж, это будет…

— Я уже изменился, мистер Коллинз. Я уже не тот, каким был раньше. Вы даже… не представляете.

Коллинз кивнул и закрыл глаза.

— Возможно, вам так кажется, — сказал он, — но иначе я бы не занимался тем, чем занимаюсь здесь. Для этого нужно прежде всего понимание. Вы знаете, о чем я говорю, потому что у вас есть это понимание. Вы изо всех сил старались измениться, и вам осталось сделать последний шаг. Я могу вам помочь. И я это сделаю. Выполняйте упражнения, которым я обучаю, и вскоре вы увидите результат.

— Я не хочу никаких ритуалов. Хватит с меня религии.

— Здесь нет никакой религии. И никаких догм. Как и лжи. Попробуйте. Если не получится, вы просто забудете о том, что мы когда-то встречались.

— Я не представляю, как это поможет мне.

— Конечно, не представляете. Поэтому идите и пробуйте. Если вам понадобятся дальнейшие инструкции, приходите и прослушайте еще раз. Впрочем, я сомневаюсь в том, что вам это будет нужно. Такой человек, как вы, должен сразу это воспринять. Вы это почувствуете. Я не сомневаюсь. И если окажется, что я вам помог, то, возможно, вы вернетесь и поможете мне.

— Может, так и будет. Если я не потеряю семью. И если останусь в живых.

Джон Коллинз протянул ему руку. Мужчина несколько мгновений колебался, но все-таки сделал ответный жест. Они обменялись рукопожатиями, и Коллинз скорее почувствовал, чем увидел, что кисть незнакомца искалечена. Он не мог этого разглядеть, поскольку смотрел в глаза мужчины и любовался светом, лучившимся из них.

Поднимающийся над сковородой дымок и разлетающиеся брызги жира вызвали смешанные ощущения: одновременно она почувствовала голод и отвращение. Она перевернула мясо тяжелыми деревянными щипцами и положила гнет на сочившийся кровью кусок, чтобы он быстрее прожарился. Во время напряжения руки дрожь ушла. Теперь уже не только боли в желудке беспокоили проповедницу Мэри Симонсон.

Каждое утро она просыпалась от пощипывания в желудке. Ощущение, будто ее что-то поедает изнутри, заставляло вскакивать среди ночи и поднимало как сигнал будильника на рассвете. Каждый новый день начинался с тошноты и головокружения, которые появлялись, стоило ей спустить ноги с низкой и узкой кровати, на которой она спала. И это не было похоже на очередной приступ слабости, преследовавшей ее на протяжении последней недели; эти утренние недомогания длились уже много месяцев.

Съедать завтрак становилось все труднее, но ей как проповеднику надлежало питаться три раза в день, и каждый прием пищи должен был включать плоть Избранных. Для проповедников поедание плоти Избранных было сакральным действием. Рядовых горожан мясо всего лишь спасало от голода. Для лечения желудка ей надлежало есть потроха, но жевать и глотать их поутру было мучительно. Вместо этого она предпочитала поджаривать небольшую отбивную или тонкий копченый филей и съедать мясо, запивая его стаканом молока.

Именно за плитой Мэри Симонсон впервые столкнулась с новой проблемой. Проповедница не могла твердо держать в руках сковороду или лопатку. Только величайшим усилием воли ей удавалось свести сильную дрожь к слабому дрожанию, но унять ее полностью она все-таки не могла. В считаные дни трясучка распространилась на другие части тела, и вот сегодня утром, когда она проснулась раздраженной и ослабленной, ей показалось, будто сотрясается и сама комната.

Мэри Симонсон не сразу сообразила, что трясется ее голова, а не окружающее пространство. Это был настораживающий признак поворота к худшему. Никто и никогда не говорил об этом в офисах «Велфэр» или в Главном Соборе, но озноб был распространенным явлением среди проповедников «Велфэр». Она видела, что многих из них он отправлял в постель, с которой они уже не вставали. Великий епископ иногда говорил о той «ноше», которую проповедники вынуждены нести по долгу службы, и она думала, что он как раз имеет в виду многочисленные болезни, из-за которых так коротка их карьера. В городе мало кто перешагивал пятидесятилетний рубеж, а проповедники не дотягивали и до сорока пяти.

Мэри Симонсон свято верила в то, что именно из-за особенностей службы проповедники склонны к болезням. Проповедовать Книгу даров, хотя она и была короткой, и поддерживать высокий моральный дух среди горожан становилось все труднее. С каждым днем в городе отмечалось все больше насилия и агрессии, поэтому миротворческая миссия «Велфэр» была востребована как никогда. Отныне каждую неделю ей приходилось применять силу, чтобы усмирять горожан, утративших самоконтроль и оказавшихся неуправляемыми. В прошлом еще удавалось вернуть таких возмутителей спокойствия в лоно церкви. Сегодня гораздо чаще практиковалось лишение их статуса гражданина, после чего им грозила отправка на завод, на переработку.

В своей речи о «ноше» Великий епископ упоминал и о том, что в жизни проповедника страдания уравновешиваются дарованными им благами. И это тоже было правдой.

Проповедники никогда не голодали. Мясом Избранных их обеспечивали за счет городской казны. Проповедники были заметными фигурами, облеченными властью. Их уважали даже больше, чем рабочих мясного завода, к тому же они были куда более образованными. Они обладали познаниями в области медицины, права, веры, разумеется, и были наделены особыми полномочиями. Люди их боялись. И это было хорошо, поскольку Эбирн становился опасным местом.

Филей прожарился и покрылся темно-коричневой коркой. Золотистый жир аппетитно шипел на дне сковороды. Мэри Симонсон выложила еще дымящееся мясо на тарелку, произнесла короткую молитву и отрезала первый кусок. Как всегда, мясо было отменным — его надлежащим образом выдерживали в течение нескольких дней, прежде чем нарезали на порции. Большинство горожан покупали мясо в спешке, их мало заботили его вкусовые качества, и тут проповедники опять-таки пользовались привилегиями, получая лучший продукт. Раньше она почти всегда ела мясо с кровью, но с началом болезни появилось желание прожаривать его глубоко, даже до обугливания. Теперь она ела жесткое, пригоревшее мясо. И это опять была борьба.