Император Терний - Марк Лоуренс

Ворона смотрела на нее, черная, блестящая, сидя на камне на верхушке кочки.

Ворона заговорила — хриплое карканье, обретающее смысл секунда за секундой.

— Не боль возвращения отделяет некроманта от жизни, совсем не она, — покуда он может уйти, не отпуская ее. Это воспоминания.

Слова срывались с вороньего клюва, но принадлежали ее брату, который много лет назад, начиная учить ее, искушал стать одной из них, Присягнувших смерти. В минуты сожаления она винила его, словно он развратил ее, словно лишь слова отделяли ее от того, что было правильным. Однако Йорг Анкрат положил конец разговорам ее брата. Обезглавил его у подножья горы Хонас, съел его сердце, унес с собой часть его силы.

— Улетай, ворона, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Но воспоминания просочились под веки, как гной из раны, выступающий под нажимом пальцев.

Ворона смотрела на нее. Под ее тощими цепкими лапами камень был покрыт лишайником, тускло-оранжевыми и бледно-зелеными, словно болезненными, пятнами. Птица смотрела в прищуренные глаза Челлы своими черными блестящими глазами.

— Ни один некромант по-настоящему не знает, что его ждет, когда он пройдет по серой дороге в земли мертвых. — Она каркнула, быстро и резко, как и должны каркать вороны, прежде чем снова заговорить голосом ее брата. — У каждого из них своя причина, часто ужасная, от которой других людей выворачивает, но, что бы их ни вело, каким бы странным и холодным ни был их ум, они не знают, во что ввязались. Если бы это можно было объяснить им заранее, показать на грязной холстине, никто, даже худший из них, не сделал бы первый шаг.

Он не лгал. Он говорил чистую правду. Но слова — это всего лишь слова, и они редко сбивают человека с пути, если он сам не хочет того.

— Я последовал за тобой, Челла. Я принял твой путь.

Она вспомнила его лицо, лицо своего брата, в тот год, когда они оба были детьми. Счастливый год.

— Нет! — Лучше уж боль, чем это. Она старалась не думать, превратить свой ум в камень, не допускать в него ничего.

— Это просто жизнь, Челла. — Птица словно забавлялась. — Впусти ее.

Под крепко зажмуренными веками образы бились за свой миг, за ее внимание хотя бы на мгновение, прежде чем их смоет потоком воспоминаний. Она видела там ворону, погружающую алую голову в растерзанный труп.

— Жизнь сладка. — Снова карканье. — Попробуй.

Она потянулась к вороне, пытаясь схватить ее, выбросила вперед сведенную болью руку. Вороны не было. Ни хлопанья крыльев, ни брюзгливого карканья сверху, лишь одно сломанное потрепанное перо.

Солнце прошло над головой — свидетель долгой агонии Челлы, и наконец в темноте под сонмом звезд она села. Ее сердце трепетало от воспоминаний. Неполной картины жизни, от которой она отказалась, было достаточно, чтобы задержаться там, где она стояла, — на пороге между жизнью и смертью. Челла обхватила себя руками и сразу почувствовала, как выпирают ребра, как впал живот и высохла грудь. Однако самый холодный приговор, самая безжалостная кара исходила из всей совокупности воспоминаний. На избранный путь ее привлекла не трагедия. Она не бежала от смертельного ужаса, обиды, слишком тяжкой, чтобы жить с нею, страх не кусал ее за ноги. Ничего, кроме обычной жадности: жадности к власти, к вещам, и любопытство, самое обычное, то, что сгубило кошку. Вот что отправило ее по дорогам мертвецов, к изгнанничеству, к отвержению всего человеческого. Ничего поэтического, темного, достойного, просто низкие мелкие желания обычной жалкой жизни.

Челла глубоко вздохнула. Ей не хотелось. Йорг Анкрат сделал это за нее. Она почувствовала, как сердце колотится в груди. Почти ребенок, он дважды одолел ее. Оставил тут валяться — скорее мертвую, чем живую. Заставил ее чувствовать!

Она сняла с ноги пиявку, потом еще одну, насосавшуюся ее крови. Кожа чесалась там, где ее искусали москиты. Подобные создания не волновали ее уже много лет, с тех пор как они еще могли касаться ее, не рискуя погасить искорки жизни в своих мягких хрупких телах.

Болото воняло. Она впервые осознала это, хотя провела тут уже много месяцев. Оно воняло, а на вкус было еще гаже. Челла с трудом поднялась на дрожащие слабые ноги. Дрожь покрытого грязью голого тела можно объяснить ночной прохладой, голодом и усталостью, но главной причиной был страх. Не темноты, болота или долгого пути по суровой земле. Мертвый Король страшил ее. Мысль о его холодном взгляде, его вопросах, о том, что он будет стоять перед ней, напялив очередное мертвое тело, а она станет говорить о поражении, облаченная в жалкие лохмотья своей власти.

Как же оно так получилось? Некроманты всегда были повелителями смерти, не слугами. Но когда Мертвый Король впервые восстал среди тьмы их деяний, они снова познали страх, хотя думали, что оставили его далеко позади. И не только мелкий заговор Челлы под горой Хонас. Она теперь знала это, хотя больше года считала, что Мертвый Король — демон, вызванный тем, что она зашла в запретные для людей места, создание, сосредоточенное лишь на ней, ее брате и их ближайшем окружении. Но Мертвый Король говорил со всеми, кто заглядывал за пределы жизни. Со всеми, кто протягивал руку и возвращал найденное позади завесы, чтобы наполнить останки умерших. Все, кто притязал на такую власть, рано или поздно обнаруживали, что держат Мертвого Короля за руку. И он их никогда не отпустит.

И зачем он послал ее против этого мальчишки? И как она умудрилась проиграть?

— Чтоб тебя, Йорг Анкрат.

Челла упала на колени, ее вырвало темным кислым месивом.

8

В шести королевствах, что я отнял у принца Оррина, множество городов больше, чище и красивее Годда, превосходящих его во всех отношениях. В моих владениях были города, которые мне еще предстояло увидеть, города, где народ называл меня королем и мои статуи стояли на рынках и площадях, а я не приближался к ним ближе десяти миль, и даже они превосходили Годд. И все же Годд был более… моим. Я владел им дольше, взял его лично, выкрасил улицы в красный цвет, когда Ярко Ренар поднял восстание. Здесь не вспоминали об Оррине из Арроу. Никто в Годде не говорил о его доброте и дальновидности и не озвучивал общее мнение о том, что его назовут святым еще до того, как остынет память о нем.

Все жители Годда высыпали посмотреть на наше прибытие. Никто не сидит дома, когда Золотая Гвардия въезжает в городские ворота. Горцы стояли по обе стороны улиц и махали нам руками и чем-то вроде флагов. Из жителей Годда едва ли один из десяти сможет внятно объяснить причину свой радости, несмотря на то, что на следующее утро они смогут говорить лишь хриплым шепотом, а в их сердцах будут раздаваться отзвуки празднества. Но в таком месте, как Высокогорье, трудно не радоваться всему экзотическому и чужеземному. По крайней мере пока оно просто проходит мимо и не заглядывается на твою сестру.