Каникулы в коме - Фредерик Бегбедер

– Мне-то все равно, – возражает она, – но вот опрос: как вам понравится партнерша, которая через раз будет фригидной? Уверена, что не очень это сладко…

– Она права. Если честно, моя проблема в другом: я боюсь, что женщины ждут от меня доблестных подвигов, и бедненький мой хвостик скукоживается. Я пытаюсь увильнуть, отсюда дурная репутация горетрахальщика…

– Знаешь, что ты можешь сделать? Сделай вид, что до смерти боишься СПИДа. Тогда любая барышня первым делом примется напяливать на тебя резинку…

– Караул!

– Да погоди ты! Эта процедура возбуждает сама по себе, к тому же презерватив оттягивает эякуляцию. Кошечки решат, что ты марафонец. Тебе дадут прозвище – Парижский Дюрасел! Презерватив для секса – что щелочь в батарейке, старик!

– Тебе легко говорить! А меня резинка однозначно гасит прямо на старте. Да пошло оно все на хрен, я уж лучше так, на самообслуживании!

– Снова ты о пользе мастурбации! Похвальная последовательность.

– Да, я сторонник теснейшего соприкосновения при выборе позиций. Тем временем Арета Франклин поет «Respect»: вернувшись за пульт, Жосс Дюмулен переходит к соулу. Все вроде бы довольны. Марк жаждет словесного поноса без знаков препинания. Не станем же мы в такой час требовать от него ясности головы! Сейчас мозги Марка работают, как кулаки человека, бьющего по клавиатуре пишущей машинки. Получается примерно следующее: «роцрфаолщзакилтфт 897908-1 Е*Нол98() *) у.ршгШЩЗОШЩ ЗШ?Г087?*(?"їіРГШН ШЩ 01 Щ) і*/,М ВДОП?*(?глшц=-9 =4 п58гнр ват9087г90 Зшщ23ок 89-810-*)(*()?Н? аннЮЮЮЮн гло.»

Этакое произведение Пьера Гюйота. Марк записывает удачное сравнение на желтом листке – оригинальность он ценит превыше всего. Впрочем, если Марк напишет книгу, она будет как две капли воды напоминать произведение любого другого придурка-ровесника.

Жан-Жорж говорит с Анной, а она внимает ему, как Богу, и Марк решает убить его, если это не прекратится.

– Анна, запомни главное: самые скучные минуты в жизни любого мужчины – между эякуляцией и следующей эрекцией (разумеется, если встанет).

– Неужели все так серьезно?

– Конечно, дорогая! Весь цимес в том, что мы – разные. Мужики все бестолочи, а бабы – зануды…

– Ну, теперь все так перемешалось: женщины превратились в мужчин, а те обабились…

– Но в ресторанах-то сортиры все еще раздельные, – раздраженно вмешивается Марк.

– Стой-ка, куда подевался Жосс? Их взгляды устремляются на опустевшую кабинку диджея. МАРК. Итак?(…)

Минутная пауза. ЖАН-ЖОРЖ. Вот те на. (…)

Двухминутная пауза. АННА. Тсс. (…)

Три минуты они молча кивают друг другу. МАРК. Пфф. (…)

Четыре минуты многозначительного молчания, прерываемого бульканьем: налить стакан – выпить – снова налить и т.д.

Марк только-только начинает с большим трудом постигать гибкость мультикультурного светского общества по сравнению с концептом государства-нации, как Жан-Жорж заказывает еще один графин «Лоботомии» с колотым льдом.

Как и Марк, Жан-Жорж говорит правду, только когда смертельно пьян… Груз робости и социальных условностей спадает с их плеч по мере того, как они напиваются… Внезапно им становится очень легко высказываться по любому поводу, а в особенности по поводу вещей сложных, болезненных, личных, о чем не расскажешь даже самым близким людям: в этом состоянии слова срываются с языка сами собой, а затем чувствуешь огромное облегчение. Назавтра они будут краснеть от одного только воспоминания о сказанном. Они будут жалеть о своей откровенности, кусать пальцы от стыда. Но – слишком поздно: незнакомым людям уже известно о них все, и остается только слабая надежда на то, что при следующей встрече они сделают вид, что не узнали их…

Неожиданно это размышление прерывает Крик. Совершенно невероятный Крик, в котором в равных пропорциях смешаны радость и боль. Жосс вновь появился за пультом и ликует. Этот вопль радости и страдания разносится по всему клубу, и те гости, которые еще в состоянии соображать, поднимаются с пола, чтобы откликнуться на него. Ни Марк, ни Анна, ни Жан-Жорж никогда в жизни не слышали ничего подобного. Что это: новая пластинка? Пленка из архивов, собранных «Эмнисти Интернейшнл»? «Хит-парад турецких застенков»? «Ассимиляция путем этнических чисток»? Этот Крик вгрызается в кору головного мозга. Высшая точка кульминации. Страх и Блаженство. Звук, от которого «хочется родиться обратно». От которого становится стыдно, что ты – человек.

Танцпол пробуждается от временного забытья для того, чтобы вновь закружиться в истерическом вихре. В эквилибристике высочайшего полета. В Сарабанде Сарданапалов! Крик покорил этих вредоносных демонов, этих джентльменов без плаща и шпаги. Очаровательные bimbos, валявшиеся бесформенными кучами еще две минуты назад, снова беснуются в атмосфере цивилизованной серопозитивности. Одна из танцовщиц на сцене засовывает себе во влагалище карманный фонарик для того, чтобы достичь внутреннего просветления.

Этот Крик жжет их каленым железом. Пожалуй, только машины, извергающие искусственный дым, остаются к нему равнодушными. Если хотите правду, то человек – вовсе не мыслящий тростник: человек – это мыслящий робот. Требуется Крик, чтобы пробудить его. Марк заканчивает изучение биосейсмических ресурсов окружающей среды тем, что приходит к полному приятию глубинного семиотического разлома, и тут Жан-Жорж внезапно заказывает еще один графин «Лоботомии» с колотым льдом. «Для чего может быть нужна такая женщина, – размышляет Марк, – если не считать, конечно, завтрака в постели в спальне, пропитанной ароматом „Жики“, или занятий любовью и домашним хозяйством? А еще она сможет пожарить тебе эскалопы. Утром в воскресенье бретонского омара покупают на рынке Понселе, а в полдень он уже сварен. Эта Анна, наверное, замечательно смотрится на улицах XVII округа, все торговцы наверняка зовут ее по имени. А вы, мадемуазель Анна, что сегодня желаете?» Она из той породы женщин, что выглядят элегантно даже с хозяйственной сумкой, полной картошки». Марк воображает ее невестой на свадьбе в Ле-Бо-ан-Прованс во время мистраля. Свадебные ленты на машине будут развеваться на всем пути до «У Боманьера» (13520 Ле-Боан-Прованс, тел. 90-54-33-07, великолепные равиоли с пореем под трюфельным соусом). Да, Анне очень даже пойдут белое платье и рисовые зерна в волосах. Затем им ничего не останется, кроме как поехать в свадебное путешествие в Гоа для того, чтобы завершить ее образование. В первый же день она узнает, что такое муссонные дожди и как пахнет дымом от тлеющих семян дурмана. Она поймет, что такое несварение желудка от индийской пищи и передозировка «нивакина». Самолеты на Бомбей не будут летать из-за затопления взлетной полосы. Чтобы скоротать время, они будут вынуждены трахаться, как кролики. Господи, к чему все эти мысли? Ее грудь позвала его в путь.

Марк вновь надевает свое рубище. Жан-Жорж опустив голову бросается в толпу. Агата Годар, играя в жмурки, вскочила на плечи к Ги Монреалю. Размалеванная лихорадка. Бессознательный дрейф. Дребезги мира. Марк заказывает следующий графин «Лоботомии» с колотым льдом. Позднее он танцует какие-то странные вариации на тему джерка с голоплечей Анной. Но Жосс замешивает Крик с таким ритмом, что по-другому попросту не станцуешь. Марк пытается делать хорошую мину, но получается у него это плохо. Вы не замечали ни разу, что именно те люди, которые боятся показаться смешными, чаще всего кажутся смешными? Фаб и Ирэн возникают из бурой влажной мглы, в которую под утро превратилась атмосфера клуба.

– А мы сегодня, – важно сообщает Фаб, – просекли одну фишку. Мы тоже часть акустической системы клуба.

Причем за высказыванием этим стоит отнюдь не виртуальная реальность. Видно, эта ночь не оставляла иного выбора: или чокнутый Фаб, или полумертвый Жосс.

Несмотря на полный муки Крик, который спровоцировал вспышку всеобщей истерии, Анна и Марк не потеряли друг друга. Они продолжают общаться без слов. И стоит ей прильнуть к Марку, как тот в ответ льнет к ней.

5.00

Стоит ли жить дальше, если мы сможем Похоронить вас всего за десять долларов?

Помаленьку незаметно натикало пять часов утра. Ночь со скукой подбивает бабки – считает разочарованные зевки. Приходит время обмякнуть и оцепенеть. Немало любовных союзов и клеток печени незаметно распалось этой ночью: настало время поправлять прически. К пяти утра в ночном клубе не остается никого, кроме апоплексичных лузеров и летаргических весельчаков, которые осознали, что сегодня снять им никого не светит. Вот они ползут, волоча ноги и сгорбившись, с неизменным стаканом в руке. Уцелевшие клубберы вьются как стервятники в поисках хорошеньких барышень, которые на глазах превращаются в уродин. Одна только Анна сияет среди них синевою глаз. И Марк решает, что нужно сделать ей ребенка – здесь и сейчас.