«Радость моего общества» - Стив Мартин

— Все целы? — сказал он.

— Да, — сказали мы все.

Потом Кларисса приподняла на руках ребенка и сказала:

— Это Тедди.

Тедди вытянул вверх руку с растопыренными пальцами и показал мне испачканную травой ладошку. Через дыру в рубахе Кларисса прикоснулась к моим ребрам.

— Ай, — сказал я. И порадовался, что подобрал идеальное слово для данного случая.

Убедившись, что Муссолини не следит за нашими перемещениями, мы, пятеро воинов, передислоцировались ко мне в квартиру. Брайен принял командование, и я спросил, не имеется ли у него "Красного быка", и — да, у него "Красный бык" имелся. Тут я спохватился, вдруг это ошибка; меня беспокоило, что "Красный бык" может быть опасен для Клариссы сейчас, когда ей больше всего хочется схватить ружье и разрядить его в того, кто напал на ее ребенка. Я решил установить за ней строгий надзор. Если бывает подходящий момент для пырейного коктейля с "кваалюдом", то он настал сейчас, но я давно уже пришел к выводу, что напитки с сюрпризом — идея плохая, на грани аморальности. Да и вообще, я нервничал из-за химического столкновения стимулятора и релаксанта и опасался, не вызовет ли это сочетание маленький взрыв прямо в банке.

Тедди ползал на четвереньках по моей квартире, изредка вставая и цепляясь ручками за подоконник. Брайен стоял как на часах и задавал вопросы вроде: "Кто был этот тип?" На которые никто толком не отвечал. Но я-то знал, кто это: злобный необузданный тиран, маниакально-подозрительный мелочный самодур, отец Тедди, бывший муж Клариссы. Этот брак вряд ли продлился долго, потому что она была еще молодая, ребенок совсем маленький, а муж — слишком свирепый, чтобы с ним ужиться. Я предполагал, что Кларисса ушла бы при первом проявлении его чудовищного норова, а он не стал бы этот норов таить, заполучив жену в собственность.

Сестра Клариссы, которая явно прилетела откуда-то, чтобы постеречь Тедди, пока не минует кризис, больше всех злилась на Муссолини, и она же отнеслась ко всему наиболее здраво — поносила его перед Клариссой и перечисляла все юридические и практические способы найти на него управу.

— Кларисса, я знаю, ты его ненавидеть не можешь, потому что он отец твоего ребенка, так что я буду ненавидеть его за двоих, — сказала она.

Кларисса неуловимо вздрогнула, и я увидел, что она замкнулась в себе. Она ушла в себя и занялась тем, чем должна заниматься мать — думать, как ей защитить Тедди. Размышляя, она оглядывала комнату, замирала ненадолго, прежде чем пошевелить головой или изменить позу. Когда ее посещала какая-то мысль, она реагировала физически — встряхивала головой; тревожно вскидывалась; сжимала губы. Наконец она прошептала:

— Домой я поехать не могу. Куда же деваться?

Лоррейн сказала:

— Можешь остаться у  меня.

— Нет-нет, — ответила Кларисса. — Он знает, в какой ты гостинице.

Я сказал:

— Вы можете переночевать здесь. Все вместе.

Они посмотрели друг на друга  и поняли, что это хорошая мысль.

Прошло несколько часов. Брайен спрятал машину Клариссы за домом на парковочном месте Филипы; ведь если Муссолини приедет еще раз, то, увидев на улице Клариссин автомобиль, он примется долбить во все двери, чтобы ее отыскать. Лоррейн и Кларисса собирались спать на моей кровати, Тедди — между ними. Я избрал для ночлега диван. Филипа пожертвовала нам пакет жареной курятины. Тигр, учуяв это, состроил мне дебильную алчущую ухмылку. Я протянул ему ножку и попытался в последний момент подменить ее припрятанным собачьим крекером, но одурачить пёсика не удалось, даже после того как я смазал крекер куриным жиром. Диван я превратил в кровать при помощи одеяла, позаимствованного у Тигра и покрытого широким валком собачьей шерсти.

С наступлением ночи у меня разыгрались нервы. Ложась спать, Кларисса, естественно, выключила свет в спальне, поэтому я не мог выключить свет в гостиной, а стало быть, мне предстояло спать при совокупной мощности освещения в 1125 ватт. Позже я заметил, что она оставила включенным ночник, и, значит, я мог выключить одну из пятнадцативаттных лампочек. Но и только. Мне предстояло спать в краю полночного солнца. Я лег ничком, зарылся головой в подушки. После пятнадцати минут ерзанья и притворства я услышал скрип двери и шаги в мою сторону. Рука Клариссы тронула моё плечо, и я перевернулся.

— Я просто хотела поблагодарить тебя.

— О, — сказал я. — Да что я сделал?

— Дэниэл, я лежала в постели и думала обо всем этом, и я поняла, что не смогу тебя больше лечить. Тебе не полагается это всё обо мне знать. Мне придется просить о замене.

— А что, эти правила относятся и к интернам? — спросил я, не теряя надежды.

— Даже более чем. Я должна проявить уважение к процедуре. Если я об этом не доложу, это будет серьезное нарушение.

Кларисса была матерью Терезой в моем лепрозории. Она мне сочувствовала. Я глядел, как шевелятся ее губы; слышал, как она дышит в паузах. Вблизи ее голос стал иным. Более глубоким, более гулким, как ветер над бутылочным горлышком. Вблизи ее красота утроилась. Волосы упали на лоб, рассеяли жесткий свет, падающий на лицо, смягчили тени. Ее рука безвольно лежала на диване, будто чужая ей, на внутренней стороне запястий кожа была такая белесо-бледная, что было видно, как им не хватает солнца.

— Спасибо, что пустил нас переночевать. Завтра мы что-нибудь придумаем.

— Вы можете оставаться здесь, сколько хотите, — сказал я.

— Возможно, завтра еще придется побыть здесь. Я позвонила его сестре. Она сказала, что он должен вернуться в Бостон в субботу. Если он уедет, у нас всё будет хорошо.

Кларисса пожала мне локоть и встала.

— Хочешь, я выключу свет?

— Нет, — ответил я. — Я собираюсь читать.

Книги поблизости не было, а про свои требования к освещения я ей не рассказывал, так что Кларисса на миг озадачилась и недоуменно огляделась вокруг. Но такая мелкая несуразица под конец судного дня почти не имела значения.

Она удалилась в спальню, оставив дверь чуть приоткрытой.

Когда полночь опустилась на нас, все внешние звуки — телевизоры и автомобили, шаги и отдаленные голоса — покинули тьму. Я закрыл глаза. Свет меня больше не беспокоил. Я думал о двух женщинах на своей кровати, об этом хранительном сэндвиче, берегущем Тедди. Моё тело скрючилось и оцепенело, как будто кто-то натянул веревку. Я схватил ртом воздух. Мне виделось, что я накрыл своим телом Тедди, как одеялом, но я смотрел на себя сверху, точь-в-точь как Кларисса, которая глядела на себя с небес. Пинки, предназначенные ребенку, я гасил своим телом. Отчего-то мое вмешательство в самый душераздирающий момент драмы пробудило во мне бездонную печаль, и у меня вырвалась пара всхлипов. А потом я увидел себя маленьким мальчиком — я слышал и ощущал удары откуда-то сверху. И почему, почему я рывком вскочил на постели, цепляясь за подушку и повторяя вслух: "Я больше не буду, я больше не буду"?

За ночь я несколько раз услышал негромкое "уа" и шлепанье шагов вокруг, так что, думаю, все мы спали урывками. Однако к пяти утра замерло всё, кроме моих глазных яблок, которые наслаждались возможностью почленить свежий потолок. Тишина, в конце концов, накрыла Санта-Монику и привела мое сознание в состояние, противоположное дзэну. Моя голова не очистилась от мыслей, скорее наоборот — каждая извилина ломилась от фактов, чисел, откровений, взаимосвязей и товаров. Установив путем дедукции, а точнее — индукции, как полосатую зубную пасту "аквафреш" на фабриках заманивают в тюбики, я сотворил новый магический квадрат.

Я был погружен в созерцание квадрата, этой схемы моей текущей жизни, когда один из его элементов, Тедди, скрипнув дверью спальни, вполз на несколько футов в гостиную и замер на четвереньках. Элемент поглядел на меня и расплылся в улыбке, затем, совершив внезапный правый финт, уклонился влево и оперся на стену, отрывая от меня взгляд только на секунду-другую по необходимости. Он повернулся, припечатал свои ладошки к стене, а потом, обогнув комнату по окружности, добрался до дивана, где я усиленно пытался заснуть. Шмякнувшись на заднее место, он протянул ко мне руки — я воспринял это как намек и поднял его с пола. Посадил его к себе на грудь, где он пребывал в полном довольстве примерно минуту, а я произносил нечто нарочито перегруженное буквой Б, поскольку считал, что буква Б может позабавить годовалого младенца. Начал я с реальных слов — бэби, буби, бабы, — затем скатился до бестолковых звукосочетаний — бубу, боба, бобоэби. Его лицо выражало гамму эмоций от сосредоточенности до неудовольствия, счастья, растерянности, досады; хотя, на мой взгляд, не было никаких причин испытывать неудовольствие, счастье, растерянность и досаду. Кроме буквы Б.

Я положил руку ему на животик, чтобы пощекотать, и обнаружил, что моя ладонь накрывает всю его грудную клетку. Я подхватил его и поднял на вытянутой руке над головой, и на несколько секунд он как бы превратился в самолетик на палочке. Эта имитация полета доставила ему несказанное удовольствие, а его мать, которая, должно быть, хватилась своего малыша, сказала у меня за спиной: