Тысяча вторая ночь - Франк Геллер

Он осмотрелся. Галерея и двор были пусты. Косые глаза отдельной прислуги смежил послеобеденный сон. Три интересующие его комнаты были вполне доступны, поскольку он сумеет открыть двери. Решится ли он на эту некорректность? Он решился. Теперь, когда к услугам его уже не было тончайшего слуха Лавертисса, другого способа проникнуть в тайну трех не оставалось.

Он принес из своей комнаты тонкий и длинный инструмент; при помощи этого инструмента через несколько секунд он очутился в комнате француза. Он осмотрел ее бегло. Ничего интересного. Комната мистера Боттомли удостоилась столь же поверхностного внимания. Лишь в комнате Тотлебена он приступил к серьезной и сознательной работе.

Вещи Тотлебена он исследовал с мелочной тщательностью, но по мере углубления обыска на лице его отражалось все более горькое разочарование. Затем он обследовал стол, стулья и кровать и, наконец, камин, воздвигнутый архитектором отеля для защиты от морозов пустыни. Ничто не заслуживало даже тени внимания. Нахмурив брови, Филипп Коллен еще раз окинул взором комнату. Неужели он сделал глупость? Или таинственная компания из осторожности не держала дома компрометирующих бумаг? Это было вполне вероятно. Но...

Филипп Коллен свистнул. В комнате оставался еще предмет, ускользнувший от его внимания. Над кроватью Тотлебе-на висела москитная сетка внушительных размеров. Она свисала с крюка на потолке и поднималась и опускалась, как висячая лампа. Он потянул ее вниз. Вдруг он свистнул еще раз, но уже в другой тональности. К верхней, сильно помятой части москитной сетки прилепился маленький матерчатый мешочек того же цвета, что и вся сетка. Он был пришпилен к сетке английской булавкой, и разглядеть его можно было, лишь подойдя вплотную. Мешочек шуршал многообещающе: в нем были бумаги.

Содержимое мешочка оказалось столь необыкновенным, что Филипп Коллен долго-долго не верил своим глазам. Он читал с возрастающим изумлением. Несколько раз он хватался за голову. Под конец он забыл всякую осторожность. С мешочком в руке он побежал к себе в комнату и сел за стол переписать находку. Это заняло больше часу времени. Затем он вернулся в комнату Тотлебена, укрепил мешочек на прежнем месте, закрыл дверь и уселся в шезлонг, на котором преспокойно лежал коврик мистера Грэхэма.

Коврик Грэхэма был своеобразным приобретением. Но последняя находка была, пожалуй, еще своеобразнее. Из этих мыслей Филиппа Коллена вывело появление во весь рост зевающего косоглазого портье.

- Что случилось? Что-нибудь новое о моих друзьях?

- Ничего не знаю, господин. Пришел мальчик и говорит, что тебя зовут к "эль комиссар цифиль"1.

- К гражданскому комиссару? Значит, получены новости. Сейчас же иду! Спрячьте мне это!

Швырнув косоглазому портье коврик мистера Грэхэма, он выбежал из отеля. Какие могли быть новости о Лавертиссе и Грэхэме? Серьезно ли это было? Найти их не могли, во всяком случае живыми, ибо, будь они живы, их сейчас же доставили бы в отель, а не стали бы вызывать его. Песчаными переулочками он бежал к квартире комиссара, увязая в песке, пренебрегая тенью канареечно-желтых домов. Добежав, он постучался. Никто не шевельнулся. Он постучал еще раз. Дом как будто вымер. Наконец в дверь просунулся разомлевший от послеполуденного сна араб.

- Мне нужно видеть "эль комиссар цифиль".

- Это невозможно, господин!

- Но он за мной прислал!

- Это еще невозможнее, господин. "Эль комиссар цифиль" не мог за тобой прислать, потому что он спит!

Филипп Коллен вспомнил свое утреннее посещение и комнату с альковом.

- Он спит? Быть не может. Только что за мной присылали в отель и спешно меня вызвали. Два моих друга исчезли...

- Говорю тебе, господин, что это невозможно.

Филипп Коллен возвысил голос для дальнейших протестов, но в эту минуту открылась дверь в прихожую... Показалась раскрасневшаяся от досады физиономия представителя власти: с каких это пор принято беспокоить начальство вне приемных часов? В приоткрытую дверь можно было заметить, что начальство полуодето. Филипп хотел было объясниться, но его оборвало резкое заявление, что никто за ним не присылал, и довольно жесткое приглашение переменить Тозер на еще более жаркое место. После такого красноречивого приема ему оставалось лишь стушеваться. Дверь за ним невежливо защелкнулась. Что могло это значить?

Вдруг у него мелькнула догадка, погнавшая его обратно в отель еще быстрей, чем он прибежал оттуда. Со лба его струился пот, застилал глаза, но он добежал до "Финиковой пальмы" как раз вовремя, чтоб укрепиться в своем подозрении. Косоглазый мусульманин-привратник был погружен в беседу с единоверцем, чей костюм представлял единственную неописуемую мозаику когда-то белых тряпок, а лицо и длинные ноги были одного коричнево-пергаментного цвета. Марабу говорил по-арабски, причем "х" и "д" звучали на этот раз исключительно кротко, а портье слушал. На лице его боролись почтительный страх и упорство. В руках у него был коврик мистера Грэхэма, а марабу держал новенький коврик приблизительно того же образца. Привратник робко косился на собственность мистера Грэхэма, а марабу, очевидно, соблазнял его новым ковриком и говорил, говорил...

Появление Филиппа Коллена спугнуло странный разговор. Лицо портье вытянулось, стало виновато-испуганным, а лицо марабу омрачилось, как грозовое небо, и арабская речь его потеряла всю бархатную мягкость. Он хотел убежать, но Филипп захлопнул ворота и преградил ему путь.

- Нет, дорогой друг, на этот раз ты от меня так просто не улизнешь. Ты был уже здесь в час дня и пробовал экспроприировать мой коврик, когда я спал. "Серка" - кражей, а не куплей! В два часа ты прислал мальчишку, чтоб выманить меня отсюда. "Кедба" - ложью, а не правдой! А теперь, вернувшись раньше, чем ты надеялся, я застаю тебя за беседой с привратником. Это что за беседа, портье?

- Он говорил, что меняет старые коврики на новые, - пролепетал привратник.

- Ха-ха! Прибыльная профессия, знакомая нам в ламповой области по Аладдину! Это, значит, было третьей попыткой. "Хиле" - хитростью, а не силой! Нужно отдать тебе справедливость: ты придерживаешься своих правил, но теперь я тебе что-то скажу!

Марабу стоял, скрестив на груди руки, неподвижный, как столб, худой, с выдубленной .под пергамент кожей, с раскалившимися, как головни, глазами. Он ничего не ответил.

- Почему ты так стараешься - довольно трудно понять поверхностному наблюдателю. Но одно я могу тебе сказать. Я - старая лиса, и отнять у меня коврик не поможет ни "серка", ни "кедба", ни "хиле". Веришь ты мне?

В глазах марабу вспыхнуло пламенное "нет".

- Хорошо! Оставайся при своем! Но, не вступая с тобой в пререкания, я спрошу тебя одно: веришь ли ты, что сумеешь вернуть ковер обманом, хитростью и кражей, если я его сожгу? - лицо марабу передернулось. Более чем когда-либо он походил на ветхозаветного пророка, на Иону или Наума, призывающих проклятие на дерзкое, кощунственное племя.

- Хорошо! - сказал Филипп Коллен. - Ты признаешь, что, если коврик будет сожжен, все твои шансы погибли. Я это сделаю наверняка, и сделаю быстро. Это верно, как то, что я здесь стою, если ты не пойдешь на одно условие!

Марабу впервые разжал губы. Если в день встречи с Лавертиссом голос марабу шел из могильной ямы, то теперь он шел из тысячелетней могильной ямы:

- Коврик твой, чертов сын! Ты получил его хитростью, кражей и обманом, и мне не удалось его вернуть. Коврик - твой. Говори, чего ты желаешь?

- Нет, спасибо, - сказал Филипп Коллен. - Я слыхал, что самое мудрое оставлять свои желания при себе. Об этом знают по опыту Грэхэм и Лавертисс. Но коврик мой, как ты справедливо заметил. И, как я уже сказал, я сегодня же его сожгу, если ты не согласишься как следует мне служить и во всем беспрекословно повиноваться. Вот мое слово - ты понял?

Мгновение марабу колебался. Выпростав руки над головой, как рабы приветствуют господ, он поклонился в пояс и сказал:

- Слышал слово твое и повинуюсь.

- В таком случае, - сказал Филипп Коллен, - я попросил бы тебя проводить меня в верблюжье стойло недалеко отсюда. Там стоят два верблюда в моем распоряжении. Один из них тебе, впрочем, хорошо знаком по сегодняшнему утру. Надеюсь, он уже протрезвился.

Марабу прикусил губу и не ответил. Филипп Коллен сунул скатанный коврик Грэхэма под мышку и вышел на солнце. Марабу молча за ним последовал. Косоглазый привратник молился Аллаху о защите отеля от духов зла, затаив робкую надежду, что в последний раз видит Коллена.

Эта надежда оправдалась. Когда на отель опустилась ночь, комната Филиппа Коллена пустовала, как комнаты Лавертисса и Грэхэма.

VII

Тысяча первая ночь

1

Именем кроткого милосердого Аллаха. Йя хасра! Еще один день на бессонном ложе. Тщетно пытался я разуверить себя в серьезности моего положения. Мысли мои судорожно возвращались к Баширу и к предстоящей ночи. Напрасно я воскрешал в памяти образ Туниса, большого, белого, цивилизованного города, с маленькими комнатами-коробочками, где смеются прекрасные женщины и рубины красного вина сверкают в бокалах. Со мной был Башир, снова Башир, и вместо тысячи жизнерадостных ночей в Тунисе я думал о тысяча первой ночи, предстоявшей мне в Тозере, - и, безусловно, моей последней ночи. Наконец эта ночь развернула крылья над оазисом и пустыней, и меня с Аминой привели к нему, господину над нашей жизнью.