Под стеклянным колпаком - Сильвия Плат

Мы с мистером Уиллардом ждали в комнате для посетителей, пока не закончится тихий час.

Цветовая гамма санатория казалась выдержанной в коричневых тонах. Мрачные темные деревянные панели, темно-коричневые кожаные кресла, стены, когда-то белые, но уступившие натиску расползающейся болезненной плесени и влаги. Пол устилал крапчатый коричневый линолеум.

На низком журнальном столике с круглыми и полукруглыми пятнами, въевшимися в темную поверхность, лежало несколько потрепанных номеров «Тайм» и «Лайф». Я открыла лежавший ближе всех журнал. С разворота мне улыбалось лицо Эйзенхауэра, безволосое и застывшее, как личико зародыша в банке.

Через какое-то время я обнаружила, что слышу тихий, журчащий шум. Сначала я подумала, что это стены начали истекать насыщавшей их влагой, но потом заметила, что шум издает небольшой фонтанчик в углу комнаты.

Его струйка вырывалась на несколько сантиметров вверх из куска водопроводной трубы, всплескивала прозрачными ручками, а потом падала и расплывалась в каменной чаше с желтоватой водой. Чаша была выложена белой шестиугольной плиткой, которой отделывают общественные туалеты.

Прозвенел звонок. Вдалеке начали открываться и закрываться двери. Потом в комнату вошел Бадди.

– Привет, папа!

Бадди обнял отца и тотчас с ужасающей живостью подошел ко мне и протянул мне руку. Я пожала ее. На ощупь она была влажной и пухлой.

Мы с мистером Уиллардом уселись на кожаном диванчике. Бадди пристроился напротив нас на краешке шаткого кресла. Он не переставал улыбаться, словно уголки его рта были натянуты невидимыми проводками.

Вот уж чего я не ожидала увидеть – так это толстого Бадди. Всякий раз, когда я представляла себе его в санатории, мне виделись впалые щеки с тенями и глаза, горевшие из обтянутых кожей глазниц.

Но все вогнутости на теле Бадди внезапно превратились в выпуклости. Под туго натянувшейся белой нейлоновой рубашкой отчетливо проступал надутый животик, щеки округлились и разрумянились, как фрукты из марципана. Он даже смеялся как-то сыто.

Наши взгляды встретились.

– Это все от кормежки, – объяснил Бадди. – Нас тут пичкают до отвала, а потом заставляют лежать. Но теперь мне разрешили прогулки, так что не беспокойся, через пару недель я похудею. – Он подскочил, радостно улыбаясь, как радушный хозяин. – Хотите посмотреть мою палату?

Я пошла за Бадди, мистер Уиллард последовал за мной. Мы прошли через вращающиеся двери с дымчатыми стеклами и двинулись по полутемному коричневому коридору, пахнущему мастикой, антисептиком и чем-то еще, смутно напоминающим помятые гардении.

Бадди распахнул коричневую дверь, и мы оказались в тесной комнатке. Почти всю ее занимала кровать с комковатым матрасом, застеленная тонким белым покрывалом в неширокую синюю полоску. Рядом с ней стояла тумбочка с графином воды, стаканом и торчавшим из баночки с раствором марганцовки серебристым градусником. Между краем кровати и дверью стенного шкафа втиснулся столик, заваленный книгами, бумагами и разномастными керамическими поделками – обожженными и раскрашенными, но не глазурованными.

– Ну что ж, – выдохнул мистер Уиллард. – По-моему, вполне удобно.

Бадди рассмеялся.

– А это что? – Я взяла со стола глиняную пепельницу в форме листа кувшинки с тщательно прорисованными желтыми прожилками на темно-зеленом фоне. Бадди не курил.

– Пепельница, – ответил Бадди. – Это тебе.

Я положила пепельницу на место.

– Я не курю.

– Знаю, – сказал Бадди. – Впрочем, я думал, что тебе понравится.

– Ну что ж. – Мистер Уиллард пошевелил бледными губами. – Похоже, мне пора. Думаю, вам хочется побыть вдвоем…

– Хорошо, папа. Поезжай.

Я удивилась. Я-то думала, что мистер Уиллард тут заночует, прежде чем на следующий день отвезти меня домой.

– Мне ехать с вами?

– Нет-нет. – Мистер Уиллард вытащил из бумажника несколько купюр и протянул их Бадди. – Проследи, чтобы Эстер досталось удобное место в поезде. Может, она останется на денек-другой.

Бадди проводил отца до двери.

Я чувствовала, что мистер Уиллард меня бросил. Я было подумала, что он, наверное, спланировал все это заранее. Однако Бадди ответил, что его отец просто не выносит вида болезни и больных, особенно если это его сын, поскольку считает, что все болезни – от расстройства воли. Мистер Уиллард за всю свою жизнь не проболел ни дня.

Я села на кровать Бадди – больше сесть было просто некуда. Бадди деловито рылся в своих бумагах. Затем протянул мне тонкий журнальчик в серой обложке.

– Открой на одиннадцатой странице.

Журнал печатался где-то в штате Мэн, и его страницы заполняли столбцы стихотворений, сопровождаемых комментариями, разделенными звездочками. На одиннадцатой странице я нашла стихотворение под названием «Рассвет во Флориде». Я пробежалась по нагромождению образов вроде огней арбузного цвета, пальм, зеленых, как панцирь черепахи, и раковин, звучащих нежно, словно творения древнегреческой архитектуры.

– Неплохо.

По-моему, это было просто ужасно.

– А кто написал? – спросил Бадди со странной, нарочито-простоватой улыбкой.

Я перевела взгляд на имя в нижнем правом углу страницы. Б. С. Уиллард.

– Не знаю. – Потом поправилась: – Конечно же, знаю, Бадди. Это ты написал.

Бадди подвинулся ко мне.

Я отодвинулась. Я очень мало знаю о туберкулезе, но он казался мне чрезвычайно опасной болезнью, потому что протекал незаметно. Мне показалось, что Бадди сидит в окружении своих собственных убийственных бацилл.

– Не волнуйся, – засмеялся Бадди. – У меня минус.

– Минус?

– Ты ничего не подхватишь.

Бадди перевел дух, как это делают на середине крутого подъема.

– Хочу задать тебе один вопрос.

У него появилась новая раздражающая привычка впиваться взглядом мне в глаза, словно пытаясь проникнуть в мой мозг, чтобы получше проанализировать, что там происходит.

– Я хотел задать его в письме.

У меня перед глазами проплыл светло-синий конверт с гербом Йеля на клапане.

– Но потом решил, что будет лучше дождаться твоего приезда и спросить тебя лично. – Он ненадолго умолк. – Ну, ты не хочешь узнать, что это за вопрос?

– И что это за вопрос? – произнесла я тихим, малообещающим тоном.

Бадди сел рядом со мной, обнял меня за талию и убрал мне волосы за ухо. Я не шевелилась. Затем услышала, как он прошептал:

– Как ты отнесешься к тому, чтобы стать миссис Бадди Уиллард?

Я ощутила жуткое желание расхохотаться. И подумала, что этот вопрос мог в любое время отбросить меня в тот период, когда я пять или шесть лет обожала Бадди Уилларда на расстоянии.

Бадди заметил мою нерешительность.

– Ну, да, я знаю, что сейчас совсем не в форме, – быстро заговорил он. – Мне еще предстоят ШИК-реакции, и я могу лишиться пары ребер, но на медицинский факультет вернусь следующей осенью. Самое позднее – весной через год…

– Мне кажется, я должна тебе кое-что сказать, Бадди.

– Я знаю, – сухо отозвался Бадди. – Ты кого-то встретила.

– Нет, дело не в этом.

– Тогда в чем же?

– Я вообще не собираюсь выходить замуж.

– Да ты с ума сошла, – просиял Билли. – Ты еще передумаешь.

– Нет. Я окончательно все решила. – Однако Бадди продолжал сохранять веселый вид. – Помнишь, когда мы автостопом возвращались в колледж после вечера пародий? – спросила я.

– Помню.

– Помнишь, ты спросил меня, где бы я хотела жить: в деревне или в городе?

– А ты ответила…

– А я ответила, что хотела бы жить и в деревне, и в городе, так? – Бадди кивнул, а я неожиданно злобно продолжила: – А ты, тогда рассмеялся и заявил, что у меня налицо все симптомы неврастении, а вопрос этот ты взял из анкеты, которую вы на той неделе заполняли на занятиях по психологии. – Улыбка сползла с лица Бадди. – Так вот, ты оказался прав, я действительно неврастеничка. Я не смогла бы прочно осесть ни в деревне, ни в городе.

– Можно жить где-нибудь посередине, – с готовностью предложил Бадди. – Тогда можно иногда ездить в город, а иногда отправляться в деревню.

– Ну, и где же тут неврастения?

Бадди не отвечал.

– Где?! – рявкнула я и подумала: «Нельзя баловать больных, это для них хуже всего, тогда они сядут тебе на шею».

– Нигде, – ответил Бадди тихим и растерянным голосом.

– Неврастения, ха-ха! – презрительно усмехнулась я. – Если неврастения – это желание обладать двумя взаимоисключающими вещами одновременно, то я – законченная неврастеничка. До конца своих дней я стану разрываться между двумя взаимоисключающими вещами.

Бадди легонько взял меня за руку.

– Можно я разорвусь вместе с тобой?

Я стояла в начале лыжного спуска на горе Фасги и смотрела вниз. И зачем я только здесь оказалась? Раньше я никогда не вставала на лыжи. И все же я решила наслаждаться видом, пока есть возможность.

Слева от меня подъемник одного за другим доставлял лыжников на заснеженную вершину, испещренную длинными перекрещивавшимися полосами. Чуть подтаявший под полуденным солнцем накатанный снег обледенел и блестел, как стекло. Холодный воздух обжигал мне нос и легкие, чрезвычайно проясняя взгляд.