Прижизненное наследие - Роберт Музиль

Итак, хотя у моего друга в те времена вовсе не было характера, отсутствия его он совершенно не ощущал. Это чувство появилось позже, когда нам было по шестнадцать-семнадцать лет. Мы как раз стали ходить в театр и читать романы. Воображением моего друга, более восприимчивого, чем я, к сбивающим с толку прелестям искусства, завладели основные типажи городского театра: интриган, благородный отец, герой-любовник, комическое лицо, даже роковая салонная львица и очаровательная простушка. Теперь он разговаривал лишь фальшивым голосом, неожиданно обнаруживая в своем характере все, что только представлено на немецкой сцене. Если он что-нибудь обещал, никогда нельзя было знать, дает ли он честное слово как благородный герой или как интриган; бывало, он начинал с коварства, а заканчивал благородством, и наоборот; он встречал нас, своих друзей, громкими поношениями, чтобы потом, совершенно неожиданно, с элегантной улыбкой бонвивана, предложить нам усесться поудобнее и пододвинуть коробку с шоколадными конфетами; или же он по-отцовски заключал нас в объятия и таскал у нас сигареты из карманов.

Все это было вполне безобидно и очевидно по сравнению с воздействием прочитанных романов. В романах встречаются описания самых удивительных способов поведения во всех житейских обстоятельствах. Правда, есть один крупный недостаток, заключающийся в том, что житейские обстоятельства, в которые ты попадаешь, никогда полностью не совпадают с теми, что описаны в романах и где еще понятно, как нужно поступать и что говорить. Мировая литература представляет собой чудовищных размеров склад, где миллионам человеческих душ предлагают одежду из благородства, гнева, гордости, любви, издевки, ревности, аристократизма и низости. Если женщина, которую мы боготворим, попирает наши чувства ногами, то нам известно, что мы должны обратить к ней свой укоризненный, полный невысказанного чувства взор; если подлый человек дурно обходится с бедной сиротой, мы знаем, что нам следует ударом повергнуть его на землю. А как нам поступать, если боготворимая нами женщина, поправ наши чувства ногами, сразу захлопнула за собой дверь комнаты, и наш полный чувства взор не сможет ее достигнуть? Или если между подлецом, обижающим сироту, и нами находится стол, уставленный драгоценными бокалами? Следует ли нам сначала разбить дверь, чтобы потом через дыру в ней бросать нежные взгляды? Нужно ли осторожно убрать дорогие бокалы, прежде чем замахнуться для яростного удара? В такого рода действительно важных случаях литература нас подводит; может быть, через несколько столетий, когда жизнь опишут еще подробнее, все и исправится.

Между тем из этой книжной ситуации каждый раз возникает особо неприятное для начитанного характера положение, когда он попадает в так называемые жизненные обстоятельства. В нем бурлит и клокочет добрый десяток загодя припасенных фраз, слегка приподнятых бровей или сжатых кулаков, опущенных плеч и сердец, колотящихся в груди, которые все, вместе взятые, не слишком уместны в данном конкретном случае и все же, кажется, и не вполне неуместны; утолки его губ то поднимаются, то опускаются, чело его то проясняется, то омрачается глубокими морщинами, взор его то испепеляет, то стыдливо гаснет; и все это крайне неприятно, поскольку самому себе, так сказать, взаимно причиняешь боль. В результате в тебе возникают те известные дрожь и трепет, которые распространяются на губы, глаза, руки, горло, наконец на все тело с такой силой, что оно извивается как винт, с которого слетала гайка.

В те времена мой друг открыл для себя, насколько удобнее вместо характера единственного обладать характером собственным, и отправился на его поиски.

Однако его ждало новое испытание. Я встретил его через несколько лет, когда он стал адвокатом. На нем были очки, он брил бороду и говорил тихим голосом. "Ты меня разглядываешь?" - заметил он. Мне было не скрыть своего любопытства, что-то побуждало меня отыскать разгадку его внешности. "Я похож на адвоката?" - спросил он. Мне нечего было возразить. Он объяснил мне: "Адвокаты смотрят на мир через пенсне особым образом, совсем не так, как это делают, например, врачи. Можно сказать также, что их движения и речь отличаются остротой или подчеркнутой точностью от округлых, неладно скроенных, но крепко сшитых движений и речи богословов. Они отличаются друг от друга как фельетон от проповеди; одним словом, как рыбе не выжить на дереве, так и адвокатам не обойтись без особой Среды, которую они никогда не покидают". "Профессиональный характер!" - сказал я. Мой друг одобрил эти слова. "Добиться такого было не просто, - заметил он. - Когда я начинал, я носил бороду под Иисуса Христа; однако мой шеф был категорически против, поскольку это не подходит к характеру адвоката. Потом я подстригал ее под живописца, а когда мне запретили и это, под отпускника, отправляющегося в морское путешествие". "Господи помилуй, зачем?" - спросил я. "Я естественным образом сопротивлялся тому, чтобы приспособиться к профессиональному характеру, - ответил он. - Самое худое, что я не смог его избежать. Разумеется, можно встретить адвокатов, похожих на поэтов, равно как и поэтов, смахивающих на зеленщиков или зеленщиков, походящих на философов. Однако есть во всем этом нечто, похожее на стеклянный глаз, или на приклеенную бороду, или на плохо затянувшуюся рану. Мне трудно понять, в чем тут дело, но все обстоит именно так? - Он улыбнулся по-особому и почтительно добавил: - Тебе же известно, что у меня нет даже собственного характера..."

Я напомнил ему о множестве актерских характеров. "Это было в юности! прибавил он со вздохом. - Взрослея, приобретаешь половой, национальный, государственный, классовый, географический характер, имеешь характерный почерк, характерные линии ладони, характерную форму черепа и, по возможности, еще один характер, связанный с положением созвездий в момент твоего рождения. Для меня это чересчур. Мне никогда неизвестно, какой из моих характеров я должен предпочесть. - На его губах снова появилась тихая улыбка. - По счастью, у меня есть невеста, которая утверждает, что я совсем лишен характера, поскольку не сдержал данного ей обещания и не женился на ней. Именно по этой причине я на ней женюсь, ведь без ее здравых суждений мне не обойтись". - "А кто твоя невеста?" - "Кто она по характеру? Видишь ли, - перевел он разговор, - она, несмотря ни на что, всегда знает, чего хочет! Она была когда-то привлекательно-беспомощной маленькой девочкой - я знаком с ней очень давно, - но она многому у меня научилась. Если я лгу, она находит это отвратительным; если я утром опаздываю в контору, она утверждает, что я никогда не смогу содержать семью; если мне никак не решиться сдержать данное слово, она знает, что так поступает только негодяй".

Мой друг улыбнулся еще раз. Он был в ту пору очень любезным человеком, и каждый посматривал на него свысока, дружески ему улыбаясь. Никто не предполагал всерьез, что он чего-нибудь в жизни достигнет. Уже по его наружности было заметно, что, как только он начинал говорить, каждая часть его тела принимала особенное положение: глаза смотрели в сторону, плечи, локти и запястья совершали несогласованные друг с другом движения, нога странно подергивалась, как стрелка весов. Как уже сказано, он был в ту пору очень любезным человеком, скромным, робким, почтительным; иногда в нем замечались и противоположные качества, но, хотя бы из любопытства, расположения к нему никто не утрачивал.

Когда я увидел его вновь, у него были и автомобиль, и жена, ставшая его тенью, и видная, влиятельная должность. Как он этого достиг, я не знаю; я полагаю, вся тайна заключалась в том, что он растолстел. Его робкое, подвижное лицо как бы исчезло. Если присмотреться, его можно было еще различить, однако оно покоилось под толстым слоем плоти. Его глаза, которые когда-то, в пору детских проказ, были трогательными, как у печальной обезьянки, собственно, не утратили прежнего блеска, идущего из глубины; однако теперь они располагались между подушками щек, и каждый раз требовалось большое усилие, чтобы поглядеть по сторонам, поэтому застывший взгляд приобретал высокомерно-обиженное выражение. Внутри него еще было движение, однако снаружи, в изгибах и суставах его тела, все движения гасились жировыми подушками, а что проявлялось вовне, выглядело как угрюмая решительность. И сам человек стал таким же. Блуждающий огонек его духа приобрел прочные стенки и толстые убеждения. Иногда в нем что-то еще вспыхивало; однако эта вспышка более не распространяла в человеке света, а была скорее залпом, который он использовал, чтобы произвести благоприятное впечатление или достичь определенной цели. Он, собственно, многое утратил по сравнению с собой прежним. О чем бы он теперь ни судил, мнения его были очевидны, как дважды два, хотя это и были добротные, надежные мнения. А к своему прошлому он относился как к заблуждениям молодости.