Монстр под алыми парусами - Яся Белая

– Сдаюсь. С тобой вечно как по тонкому льду. Неизвестно, что ты выкинешь в очередной раз.

– Ты знаешь, я же сказал: вон того ангела.

Циммер засмеялся, уже совсем по-доброму, так, что в уголках глаз собрались морщины, делая их лучистыми и лукавыми.

– Ладно, пойду будить поварих. Действительно, пора бы и перекусить.

– Вот это правильный подход.

Но до кухни Циммер так и не добрался. Едва только вышел в холл, откуда и вела дверь на кухню, как двое верзил буквально внесли его обратно, поставили посреди комнаты, как предмет мебели, окинули равнодушными взглядами и обратились исключительно к Грэю, игнорируя присутствие мага:

– Капитан, срочно, мы нашли «оболочку». Возле ювелирного. Ранняя пташка, чуть свет, а уже за побрякушками побежала, – наперебой чеканили вошедшие.

Грэй чертыхнулся, мысленно посетовал, что нормально поесть и поспать в ближайшее время вряд ли удастся, поднялся и сказал:

– Идемте, нельзя терять времени.

И тут ожил Циммер:

– Нет уж, обождите. Я с вами. Сейчас, мигом переоденусь и захвачу саквояж.

Грэй отпустил ему пять минут, а сам стоял, перекатываясь с пятки на носок и нервно постукивая сложенными перчатками по ладони. Больше всего в своей работе он ненавидел обследовать «оболочки», потому что вид девушек, похожих на сломанных кукол, с остекленевшими глазами и искореженными телами потом долго преследовал его.

Вначале он заглядывал в их глаза. Говорили, что у мертвецов в глазах запечатлевается убийца, но гуингары не отражались. А вот сам Грэй навеки застревал в мертвом взоре, влипая в него, как мушка в смолу, становясь соучастником убийцы.

С тех пор он предпочитал не смотреть в глаза даже живым.

Глава 8

Белоснежная и туманная

Лонгрен тихо пробрался на задний двор и вынул из щели в стене нож, которым обычно разделывал рыбу. Кто бы ни явился сейчас на маяк – он сильно пожалеет. Лонгрен никому не позволял оскорблять свою семью. Меннерс-старший попробовал однажды унизить его Мэри грязными предложениями, и где он теперь, тот Меннерс?

Несмотря на высокий рост и крупное телосложение, двигался Лонгрен почти бесшумно, по-кошачьи, крепко сжимая в руке надежный нож. Тот легко вскрывал брюхо рыбам, справится и с шеей какого-нибудь наглеца.

Когда он проник в свое жилище через заднюю дверь, то увидел картину, возмутившую его до предела.

Его девочка, малышка Ассоль, стояла на полу на коленях и горько плакала, а какой-то наглец в черном плаще тянул к ней руки.

Медленно, очень медленно и тихо Лонгрен приблизился к непрошеному ночному гостю, склонился над ним и прижал нож к шее негодяя.

– Мерзавец! – проговорил он. – Как ты смеешь обижать мою девочку, мою Ассоль, мою…

Но закончить фразу не успел – проходимец ловко скинул его с себя, скрутил и начал душить. Выглядел он не таким уж и силачом, да и сам юнец юнцом, а сила, с которой сжимал горло Лонгрена, была явно нечеловеческой… Как и фосфоресцирующий блеск глаз, и пальцы, истончавшиеся и превращавшиеся в щупальца… Удушающие, склизкие, но их не разжать…

А потом тварь наклонилась ниже и произнесла какие-то слова – очень тихо, Лонгрен сам едва расслышал. То был короткий приказ: «Спи».

Веки и впрямь смежились, и его утащило во тьму. Последнее, что он слышал, – отчаянный крик дочери:

– Отец! Не-е-е-ет!

Но ответить ей уже не мог, его подхватило, завертело, закувыркало, будто он сухой куст, что вырос меж камней, но не удержался корнями и теперь гоним морским ветром…

Самому было впору закричать, вот только он онемел, и язык совсем не хотел ворочаться. Приземление вышло грузным – его тяжело приложило о булыжник, покрытый слоем снежного наста. Тот просел под ладонью, оцарапав ее колкими углами ледяных корок. Лонгрен зашипел: как больно! Разве так должно быть во сне? Открыл глаза и тут же зажмурился вновь: белизна вокруг слепила. Искрящаяся, яркая, абсолютная. Снег и солнце. Откуда они, если сейчас август и ночь?

Впрочем, это же сон. Тот молокосос приказал ему спать, и его утащило… Сначала показалось, в темень. А теперь вот выбросило на свет, ослепительный и неживой…

Лонгрен все-таки открыл глаза – следовало бы изучить местность. Нужно скорее искать выход. Дочка там одна с каким-то ловким проходимцем. Он представил, что тот может сделать с его Ассоль, и кровь застыла в жилах. Определенно надо выбираться, и чем быстрее, тем лучше.

Лонгрен поднялся, хотя сделать это оказалось непросто – ноги скользили и разъезжались, ледяная корка царапала руки, когда пытался ухватиться хоть за что-нибудь. Но все-таки встать удалось.

Лонгрен огляделся, окинул окрестности цепким взглядом моряка и приуныл. Куда хватало взгляда – везде снег: он стоял на берегу какого-то водоема, скорее всего, озера, слишком уж круглой и правильной была его форма. У горизонта маячили горы, тоже заснеженные, а между ними и озером – огромная белая равнина.

Да уж, невесело. Знать бы, где он оказался? Что-то не припоминал он таких земель на морских картах. Хотя… он отлично знал, что в мире еще много неизведанных территорий. Только вот как его занесло на одну из них? И вообще, он должен сейчас мирно спать, но вместо крепкого сна получил странное путешествие. Ну что ж, если уж оказался здесь, то ныть точно не будет: надо поспешить к Ассоль.

Решил двигаться в сторону гор. Но сначала…

Препятствием стало озеро. Не такое уж большое, но покрытое весьма толстым слоем льда.

Лонгрен слишком хорошо помнил, как в детстве, подначиваемый мальчишками, ступил на заледенелую поверхность прудика на окраине селения, где он родился и рос. Неокрепший лед опасно затрещал под ногой рослого подростка. Загоготала ребятня, вынудившая его полезть туда. Тогда ему удалось отскочить, и черная холодная вода не сомкнулась над головой. Ох и задал же он тогда весельчакам! Но с той поры держался подальше от таких вот водоемов. Ненадежные они.

Но тут делать нечего. Придется идти.

Лонгрен ступил на лед, попробовал его крепость. Лед и не думал трещать, выдерживая его немалый вес. Сделал еще шаг и еще… А потом уже пошел смело и широко. Скоро достигнет противоположного берега, и тогда можно будет двигаться свободнее.

По дороге Лонгрен пытался подмечать какие-нибудь особенности рельефа, то, что можно запомнить, за что цеплялась бы память и на что можно было бы ориентироваться, если возвращаться придется тем же путем. Но вокруг – только белизна, ни деревца, ни травинки, ничего, что могло бы запомниться…

Дойдя почти до середины озера, он все-таки кое-что заметил. Но это говорило не о местности,